Памяти отца, Любарского Николая Яковлевича, посвящаю

ннотация: Книга представляет описание истории царствования византийского императора Алексея I Комнина, написанное после его смерти дочерью. Хорошо знакомая с событиями того времени, Анна Комнина сообщает ценнейшие, подчас уникальные сведения о Первом крестовом походе, о войнах Византии с норманнами, печенегами, сельджуками, о многочисленных внутренних смутах и еретических движениях. Книга по праву считается ценнейшим историческим памятником. ———————————————

Предисловие

Памяти отца, Любарского Николая Яковлевича, посвящаю

В начале декабря 1083 г. византийский император Алексей Комнин, отвоевав у
норманнов крепость Касторию, вернулся в Константинополь. Он застал свою супругу
в предродовых муках и вскоре, «ранним утром в субботу у императорской четы
родилась девочка, как говорят, очень похожая на отца» (Ал., VI, 8, стр. 188
настоящей книги). «Похожая на отца девочка» была не кто иная, как впоследствии
знаменитый историограф, византийская принцесса Анна Комнина.
Победа у Кастории была лишь тактическим успехом Алексея, который не мог
сколько-нибудь значительно улучшить положение Византии. А дела империи в то
время находились далеко не в идеальном состоянии. За пятьдесят с лишним лет,
прошедшие между смертью Василия II (976—1025) и воцарением Алексея I Комнина
(1081—1118), Византия из самой могущественной державы Средиземноморья
превратилась в сравнительно небольшое по территории и внутренне слабое
государство. Причины упадка империи надо искать, конечно, не только в
слабоволии и скромных талантах большинства императоров, правивших после
Василия.
Могущество Византии в двух предшествовавших веках основывалось на
централизованном управлении, вполне соответствовавшем уровню развития
производительных сил и социальной структуре общества. Хорошо налаженный
бюрократический аппарат следил за бесперебойным поступлением налогов и
обеспечивал формирование стратиотского ополчения и флота по всей обширной
территории государства. Крестьяне, платившие подати, и стратиоты, составлявшие
войско, были оплотом империи, и когда в X в. крупные феодальные магнаты
пытались поглотить мелкую земельную собственность, они встретили
{5} [*] решительный отпор со
стороны центральной власти. Императоры предпочитали сами эксплуатировать
крестьян и стратиотов, а не отдавать их на съедение феодалам.
Рост крупной феодальной собственности был, однако, объективным процессом,
его нельзя было остановить декретированием сверху, и в конкретных условиях XI
в. он привел к трагическим для Византийской империи последствиям. Почти
повсеместно исчезают свободные крестьяне. Попав в кабалу к крупным вотчинникам,
они испытывают двойной гнет — феодалов и государства, которое вовсе не
отказывается от своего права собирать налоги. По-прежнему рыщут по стране
императорские инспекторы и налогосборщики [1] ,
но крестьяне подчас уже не могут платить подати [2] , и, таким образом, иссякает важнейший источник пополнения
государственной казны. Оскудение денежных запасов толкает императоров на
крайние меры: они посягают на золотую церковную утварь [3] и идут на значительное уменьшение золотого содержания
монеты (см. прим. 382).
Закабаление крестьянства, резкое сокращение количества стратиотских наделов
немедленно отражается на войске. За счет внутренних ресурсов армию пополнять
было уже нельзя, и, как несколько веков назад, императорам приходится
формировать наемные отряды. Наемники стоят денег, казна пустует. Возникает
заколдованный круг, из которого, казалось, нет выхода.
Образование крупной земельной собственности и развитие феодальных институтов
имеют и политические последствия. Аппетиты провинциальной знати растут, она
требует новых льгот и привилегий, но наталкивается на решительное
противодействие столичной аристократии.
«На первый взгляд, — пишет Г. Острогорский, — византийская история следующих
лет (после смерти Василия II. — Я. Л .) кажется просто
клубком дворцовых интриг, но на самом деле все эти интриги были обусловлены
разногласиями между гражданской знатью столицы и военной аристократией
провинций» [4] . Соперничество в среде самой
провинциальной знати еще более усугубляло тяжелое внутриполитическое положение
страны. {6}
Политический кризис особенно усилился после смерти в 1056 г. последней
представительницы македонской династии — престарелой Феодоры. С тех пор и до
воцарения Алексея Комнина на престоле сменилось шесть императоров, из которых
только одному — Константину X Дуке — удалось до конца жизни сохранить корону.
Так, по требованию константинопольского патриарха в 1057 г., после годичного
пребывания на престоле постригся в монахи Михаил VI Стратиотик. Занявший его
место Исаак I Комнин в результате неясных нам дворцовых интриг вынужден был
через два года передать власть не своему брату Иоанну, а представителю
соперничавшего рода Дук Константину (1059—1067). Трагически погиб в 1072 г.
ослепленный по наущению кесаря Иоанна Дуки молодой Роман IV Диоген (1068—1071),
кончили свои дни в монастыре смещенные с престола Михаил VII (1071—1078) и
Никифор III Вотаниат (1078—1081).
Почти каждому из упомянутых императоров приходилось нести борьбу с
многочисленными мятежниками и претендентами на престол — «тиранами», по
терминологии византийских писателей.
Экономически ослабленная, раздираемая междоусобицами Византийская империя не
могла сохранять и свое внешнее величие. Василий II оставил после себя обширную
державу с хорошо укрепленными границами, и в середине XI столетия старые враги
Византии — арабы и русские — уже не представляли для нее серьезной опасности.
Но против новых врагов, появившихся во второй половине века, империя оказалась
беззащитной. Незначительные поселения норманнов, утвердившихся в Южной Италии в
начале XI в., за несколько десятилетий превратились в могущественное
государство, которое вытеснило византийцев из страны. Разделение церквей в 1054
г. и союз норманнов с папой на соборе 1059 г. в Мельфи лишили греков
сколько-нибудь серьезной надежды вернуть свои позиции в Италии. Бывший
предводитель норманнских разбойников Роберт Гвискар, герцог Апулии, Калабрии и
Сицилии, с тех пор на долгое время стал опаснейшим врагом Византийской
империи.
Но еще более страшная угроза надвигалась на Византию с востока. Столкновения
греков с турками-сельджуками, начавшиеся в конце 40-х годов, привели к
трагической для империи битве Романа Диогена с Алп-Арсланом в августе 1071 г.
при Манцикерте. Одержавшим победу сельджукам был открыт почти беспрепятственный
путь в Малую Азию, и вскоре турки основали султанат с центром в Никее, который
носил вырази- {7} тельное название Румский (т. е. ромейский,
или византийский). Как любят повторять многие исследователи, с тех пор
император из окон дворца мог наблюдать за территорией, занятой его злейшими
врагами.
Положение на севере было не лучше. В конце 40-х годов печенеги переправились
через Дунай [5] , и с тех пор империя
подвергается непрекращающимся набегам печенегов, половцев, узов и других
«варварских» племен. К началу правления Алексея от некогда огромной территории
под контролем Византии оставались лишь балканские земли. Но они находились в
железных тисках недругов, к тому же там постоянно вспыхивали восстания и
еретические движения [6] . Видимо, Анна не
преувеличивает, описывая положение государства времени вступления ее отца на
престол: «Император Алексей видел, что империя находится в состоянии агонии:
восточные земли подвергались опустошающим набегам турок. Не лучше обстояли дела
и на Западе… У Ромейской империи не было тогда достаточно войска… а чтобы
вызвать союзников из других стран, в императорской казне не было денег. Очень
уж неумело распоряжались военными делами императоры — предшественники Алексея,
которые довели до весьма плачевного состояния Ромейское государство. Как я
слышала от воинов и некоторых пожилых людей, ни одно государство испокон веков
не оказывалось в столь бедственном положении» (III, 9, стр. 133).
Кризис, который переживала империя, как мы видели, имел глубокие корни, для
его ликвидации требовалось кардинально перестроить государственную систему и
приспособить ее к новым условиям. Но как раз на это и не решался ни один
император. Традиции централизованного управления были освящены веками, а
императоры либо оказывались слишком бездеятельны (как Константин IX Мономах),
чтобы вообще что-то предпринять, либо старались ограничить аппетиты феодальной
знати и еще более централизовать управление (например, Михаил VII, вернее, его
всесильный временщик Никифорица).
В 1081 г. в результате переворота на троне утвердился Алексей I Комнин. Он
был не первым и не последним претендентом на власть, которую, казалось, так
нетрудно добыть, стоит лишь собрать достаточное войско, задобрить и подкупить
побольше высших сановников. Мятежи в 70-х годах происходили непрерывно, сам
Алексей активно участвовал в подавлении {8} бунтов Руселя,
Вриенния, Василаки; царствовавший тогда император Никифор Вотаниат тоже был
узурпатором, а одновременно с Алексеем притязал на власть Никифор Мелиссин. Но
Алексей был более удачлив, нежели другие «тираны». Он не только прочно
утвердился на престоле, но владел им в течение тридцати семи лет до самой своей
кончины, и если не вернул империи былое могущество, то во всяком случае
значительно укрепил внутреннее и внешнее положение страны.
В чем причина успехов Алексея? Ответ на этот вопрос так или иначе стараются
дать все пишущие об этой эпохе [7] . Одни авторы
(Г. Гельцер, Ш. Диль и др.), загипнотизированные восторженными характеристиками
Анны Комниной, видят источник подъема империи исключительно в личных
достоинствах императора Алексея — великого воина и полководца, истинно
государственного мужа, глубоко религиозного и благочестивого человека. Другие
ученые усматривают залог удач Алексея в преобразованиях государственного
управления, произведенных императором. Это мнение еще в прошлом столетии
энергично защищал Е. Остер [8] . Однако серьезный
немецкий исследователь, который обычно каждый сообщаемый им факт снабжает
исчерпывающим документальным материалом, нарисовав красочную картину
разнообразных реформ первого Комнина, почти не отсылает читателя к источникам.
Не могут этого сделать и новейшие последователи Е. Остера. В трудах некоторых
современных ученых (Л. Брейе, Г. Острогорский, Дж. Хассей, П. Лемерль, М.
Сюзюмов) ощущается тенденция определить социальную основу политики Алексея.
Большинство исследователей акцентирует внимание на том, что вместе с Алексеем к
власти пришла провинциальная военно-феодальная знать, которая взяла верх над
гражданской аристократией столицы и оказалась в состоянии на некоторое время
предотвратить крах империи. Однако специальных трудов о социальной истории
комниновского периода пока не существует, а мимоходом выраженные суждения
ученых в большинстве случаев лишены надежного фактического обоснования и
произвольны. Поэтому и появляется необходимость пристальнее вглядеться в
социальную основу политики Алексея, тем более что основной наш источник по
этому вопросу — «Алексиада» Анны Комниной.
Судя по рассказу Анны, император Никифор Вотаниат, человек неплохой, но
старый и безвольный, любил и отличал {9} братьев Комниных —
Алексея и Исаака — и лишь интриги «рабов-скифов» — Борила и Германа — заставили
братьев бежать из Константинополя. Однако объективные факты, переданные
историографом, свидетельствуют о другом. Комнины, действуя за спиной Вотаниата,
вошли в соглашение с его супругой Марией Аланской (II, 2, стр. 92 и сл.),
заручились поддержкой императорских слуг и заранее под благовидным предлогом
вызвали в Константинополь преданные им войска (II, 4, стр. 96). Мятеж Комниных
был не актом самозащиты, как пытаются представить его Анна и некоторые
некритически следующие ей современные историки, а результатом хорошо
продуманного заговора во главе с матерью Алексея и Исаака — умной и энергичной
Анной Далассиной [9] .
Мятеж, инспирированный Анной Далассиной, имел характер династического
переворота и преследовал цель привести к власти клан Комниных. Вопрос о том,
кто из братьев сядет на трон, заранее не предрешался, выборы нового императора
происходили уже после начала переворота, причем Алексей и Исаак выступали в
качестве равноправных кандидатов на престол (II, 7, стр. 104 и сл.). К
мятежникам сразу же присоединяются многочисленные родственники и свойственники
Алексея, и в первую очередь представители могущественной фамилии Дук, к которой
принадлежала жена Алексея Ирина. «Родственный» характер заговора подтверждается
также тем, что в нем большую роль играли женщины.
Первые шаги занявшего престол Алексея свидетельствуют о стремлении молодого
императора поставить у кормила государства членов своей разветвленной и
многочисленной семьи. Новый самодержец немедленно после захвата власти передает
все гражданское управление Анне Далассине. «Пусть все эти распоряжения, — пишет
Алексей в хрисовуле матери, — будут иметь такую же незыблемую силу, как если бы
они исходили от светлой власти моей царственности и написанное имело источником
мои собственные слова» (III, 6, стр. 127). Интереснейшим в этом отношении актом
является также распределение императором высших государственных титулов. Их
получили почти исключительно члены семьи Комниных (см. прим. 318).
Тенденция опираться на представителей родственных фамилий характерна для
всего времени правления Алексея. {10} «Родственники и
свойственники» императора постоянно упоминаются Анной. В военных походах они
составляют непосредственное окружение самодержца (VIII, 3, стр. 232; IX, 5,
стр. 253; XV, 2, стр. 402 и др.), в бою сражаются бок о бок с ним (VII, 3, стр.
209 и др.). Но что самое любопытное, они составляют (часто вместе с высшими
командирами войска) постоянный совет при императоре. С ними Алексей
консультируется по военным вопросам (V, 5, стр. 167; X, 2, стр. 267) и при
решении наиболее серьезных политических дел (VIII, 8, стр. 242; XI, 3, стр.
299; XII, 6, стр. 331—332 и др.). Они занимают высшие военные и государственные
посты и исполняют ответственные поручения.
Знаменательно также стремление императора породниться с влиятельными и
могущественными фамилиями. Именно потому в восьмилетнем возрасте Анну Комнину
разлучили с ее женихом малолетним Константином и впоследствии выдали замуж за
отпрыска знатного рода Никифора Вриенния [10] .
Немало усилий прилагает Алексей, чтобы закрепить родственные связи с
провинциальным магнатом Феодором Гаврой (VIII, 9, стр. 243 и сл.) и т. д.
Император не только всячески отличал родственников, но и богато их одаривал.
«Алексей, — сообщает Зонара, — целыми колесницами раздавал государственные
деньги (τα δημόσια χρήματα) своим родственникам (τοΐς συγγένεσι) и некоторым
слугам (των θεραπόντων τισίν); он назначал им также огромные ежегодные выплаты
(αδρας ετησίους), так что они купались в богатстве и роскоши, подобающей не
частным гражданам, а царям, сооружали дома, великолепием ничем не отличавшиеся
от дворцов, а величиной равные городам. Что же касается остальной знати, то,
мягко говоря, он отнюдь не выказывал ей такого же расположения…» [11] .
Остро нуждаясь в деньгах, Алексей в отличие от своих предшественников делал
упор не только на увеличении налоговых поступлений, но и на расширении своих
домениальных владений. По свидетельству Анны Комниной, Алексей не видел большой
разницы между государственной казной и средствами своей семьи [12] . {11}
Господствующее положение родственников и свойственников Алексея в
государстве неминуемо приводит к резкому ограничению прав сената, роль которого
в середине XI в. значительно возросла. «Алексей, — пишет Зонара, — не оказывал
должного почтения синклитикам, не проявлял заботы о них, а напротив, старался
всячески их унизить» [13] . Это сообщение Зонары
подтверждается и косвенными данными «Алексиады». Излагая историю 1081—1118 гг.
(времени непосредственного правления Алексея), Анна ни разу не говорит ни об
одном заседании сената, ни об обращении к сенату императора. В трех случаях,
когда в соответствующих главах сенат вообще упоминается в «Алексиаде», он
собирается не самостоятельно, а вместе с высшим духовенством и представителями
воинского сословия. Можно предположить, что в период правления Алексея сенат не
функционировал как самостоятельный совещательный орган при императоре [14] . Всячески стремился первый Комнин ограничить
власть патриаршего престола, который до воцарения Алексея доставлял немало
неприятностей византийским императорам.
На кого же опирался могущественный союз Комниных и Дук? В «Алексиаде» среди
деятелей комниновского режима очень небольшое место занимают выходцы из
старинных аристократических фамилий, известных по историографическим памятникам
и документам предшествовавших эпох. Напротив, подавляющее большинство знатных,
по утверждению Анны, героев «Алексиады» — выходцы из семей, неизвестных нам по
источникам докомниновской поры. Можно думать, что это представители феодальной
знати средней руки.
Интересно отметить, что многие впервые названные Анной имена в дальнейшем
часто встречаются на страницах нарративных источников и документов и
принадлежат лицам, занимающим высшие посты в государственном аппарате и армии
(Враны, Контостефаны, Каматиры, Кантакузины, Камицы, Аспиеты и т. д.).
Создается впечатление, что при Алексее происходит определенное «обновление»
византийской знати: к высшей военной и государственной деятельности приходят
отпрыски прежде маловлиятельных родов.
Среди военачальников и советников Алексея нередко встречаются и вовсе
безродные люди, сделавшие карьеру полководцев уже при новом императоре.
Характерный в этом отношении {12} пример — сын несвободных
родителей Татикий, один из наиболее приближенных к самодержцу людей. Весьма
знаменателен и тот факт, что в армии и при дворе Алексея большую роль играют
иностранцы — «варвары»: алан Росмик, «скифы» Уза и Караца, «полуварвар»
Монастра и многочисленные «латинские» советники императора [15] .
Все сказанное является, по нашему мнению, неплохой иллюстрацией к краткой,
но выразительной характеристике, которую дает режиму Алексея враждебный
императору Зонара: «Алексей выполнял свои функции не как общественные или
государственные, себя рассматривал не как управителя, а как господина, империю
же считал и называл собственным домом». Причину успехов Алексея скорее всего и
следует искать в новом направлении политики императора, который не старался
укрепить старую бюрократическую машину, а последовательно проводил
патримониальный принцип, опираясь на среднюю и мелкую феодальную знать, а
возможно, и провинциальные города [16] .
Далеко не сразу удалось Алексею Комнину изменить к лучшему положение своего
отечества. Лишь к концу своих дней императору довелось увидеть плоды
собственных усилий, а прежде ему пришлось пережить длительную борьбу с Робертом
Гвискаром и его сыном Боэмундом, войну с печенегами, Первый крестовый поход,
бесконечные сражения с турками, многочисленные заговоры знати. Эти события
происходили уже при жизни, а некоторые и на глазах их будущего летописца Анны
Комниной.
Об Анне мы узнаем главным образом из ее собственных слов [17] . Свидетельства писательницы — скорее плач о
злосчаст- {13} ной судьбе, нежели биографические заметки. О
своем детстве, юности, зрелых годах пишет престарелая женщина, в вынужденном
уединении доживающая свой век. Сама себе она представляется страдалицей, а
события прошлых лет кажутся ей сплошной цепью несчастий.
В младенчестве Анна была обручена со своим дальним родственником
Константином Дукой — сыном императора Михаила VII и Марии Аланской [18] и, согласно византийскому обычаю,
воспитывалась у матери жениха, которая очень любила Анну и посвящала ее во все
тайны [19] . Юная Анна готовилась стать
императрицей, ибо ее малолетний жених был усыновлен Алексеем и должен был
занять престол после его смерти. Однако, как только в императорской семье
появился сын Иоанн, Константин был лишен знаков императорского достоинства [20] , а вскоре и умер [21] . Через некоторое время Анна вступает в брак с Никифором
Вриеннием [22] .
В прологе завещания Анна утверждает, что она стремилась к чистой и
непорочной жизни и вышла за Никифора лишь по настоянию родителей [23] . Неизвестно, насколько это верно. Но во
всяком случае этот брак был продиктован политическими соображениями [24] . Тем не менее, судя по восторженным отзывам
Анны о своем муже, супружество было счастливым. Интересные сведения об обучении
Анны содержатся в моно- {14} дии Торника. Сама писательница
часто и не без гордости говорит о своей учености [25] и исполнена благодарности к родителям, давшим ей хорошее
образование [26] .
Любопытные детали к этому рассказу прибавляет Торник. Оказывается,
императорская чета благосклонно относилась к занятиям философией и риторикой,
но категорически возражала против увлечения дочери «грамматикой» и главным
образом поэзией. Имеются в виду, конечно, произведения античных поэтов,
описывавших «пылающих страстью богов, обесчещенных девушек, похищенных юношей»;
такая поэзия «опасна для мужчин и зловредна для женщин и девушек». Однако Анна,
несмотря на запрет родителей, тайно обучалась грамматике и поэзии у евнуха из
дворцовых слуг, а после замужества продолжала свои занятия уже открыто [27] .
Не будем гадать о том, какую позицию занимала Анна в многочисленных
дворцовых интригах, на которые она глухо намекает в «Алексиаде», и как
отражались на ней отношения отца с матерью, далеко не идеальные, судя по
сообщениям Никиты Хониата и Зонары [28] . В
изображении писательницы Алексей и Ирина были любящими супругами, а сама она
преданной дочерью.
О себе Анна сообщает мало, в «Алексиаде» она скорее заинтересованный
рассказчик, чем действующее лицо. Только в двух случаях она принимает активное
участие в событиях. В 1105 г. она вместе с сестрами тайно вышла из дворца,
чтобы посмотреть на позорную казнь заговорщиков Анемадов. Оказавшись не в
силах вынести страшное зрелище, Анна просит мать заступиться за заговорщиков
перед Алексеем (XII, 6, стр. 332—333). Вторично Анна появляется на страницах
«Алексиады» уже зрелой 35-летней женщиной, когда она у ложа умирающего отца
облегчает его последние страдания и утешает скорбящую мать (XV, 11, стр. 426 и
сл.).
Смерть отца стала переломным моментом в судьбе Анны. Драматические события
начались уже у постели умирающего императора. Картина последних дней жизни
Алексея, которую рисует Анна, выдержана в идиллических тонах. Безутешная
супруга императора не может найти себе места от горя, любящие дочери Анна,
Мария и Евдокия успокаивают мать и т. д. Лишь мимоходом упоминает писательница
о своем брате {15} Иоанне, явившемся во дворец, когда Алексей
уже находился в агонии.
На то, что в действительности происходило в те дни, бросают свет сообщения
других писателей, главным образом Зонары и Никиты Хониата [29] .
При дворе действовали две партии: императрицы Ирины (к ней, по-видимому,
примыкал ее сын Андроник [30] ), стремившейся
обеспечить власть за Анной и ее мужем Никифором Вриеннием, и партия
пользовавшегося покровительством Алексея Иоанна, который привлек на свою
сторону брата Исаака. Решающая битва развернулась в покоях умирающего
императора. Враждующие партии буквально вырывали друг у друга корону,
обстановка накалилась до предела, и вопрос о престолонаследии решали минуты.
Этим и объясняются быстрые и решительные действия Иоанна, который, не дожидаясь
смерти отца, занял Большой дворец и провозгласил себя императором. Так у власти
оказался сын Алексея Иоанн, а не Анна или Никифор [31] .
Не истек и год после смерти отца, как Анна предпринимает новую попытку
добиться власти [32] . Был составлен заговор с
целью убить Иоанна и посадить на престол Никифора Вриенния. И хотя все было
хорошо подготовлено, переворот не удался, так как в последний момент
дезертировал сам претендент на трон Никифор Вриенний. Никита Хониат со смаком
описывает, в каких отборных выражениях ругала Анна мужа за слабохарактерность.
Хониат прямо называет Анну «главной устроительницей» (πρωτεργάτις)
заговора.
На этом заканчивается придворная жизнь Анны. Иоанн не стал сурово наказывать
сестру, даже возвратил ей конфискованное имущество [33] , но Анне вместе с сестрой Евдокией и матерью пришлось уйти
в монастырь. Вриенний же остался при дворе и, судя по рассказу самой Анны (см.
Введ., 3, стр. 54), {16} играл немалую роль среди приближенных
Иоанна. Сохранился составленный от имени Ирины типик константинопольского
монастыря Благодатной богородицы [34] , куда
удалились опальные женщины [35] . Судя по этому
типику, императрица-мать вместе с Анной, Марией и дочерью Анны Ириной (Евдокия
ко времени составления этой части типика умерла) жили в роскошных покоях,
примыкавших к монастырю. В их распоряжении находилось движимое и недвижимое
имущество, им прислуживала мужская и женская челядь.
К этому периоду жизни Анны относится письмо к ней известного византийского
ученого и писателя Иоанна Цеца [36] , который
просит у нее защиты от некоего адрианопольского еретика Цуриха. Примечателен
сам по себе факт обращения к Анне одного из известнейших ученых того времени и
то, что заточенная в монастырь принцесса, по мнению Цеца, может оказать ему
покровительство.
Важные сведения об этой поре жизни Анны узнаем мы из монодии Торника:
удалившаяся в монастырь принцесса приняла монашество только накануне смерти [37] . Но что самое интересное: вокруг Анны
сгруппировался кружок философов, занятия которых она направляла и, возможно,
оплачивала. По ее инициативе ученые — а среди них и знаменитый Михаил Эфесский
— комментировали труды Аристотеля. Сама Анна тоже усердно занималась философией
и историей, а отдыхая, «плакала над трагедиями и смеялась над комедиями» [38] .
Рисует Торник и внешность Анны. Портрет этот, конечно, стилизован, но в нем
есть и живые детали: отливающие синевой глаза, твердый и в то же время живой
взор, изогнутые, как лук, брови, прямой, слегка загибающийся внизу нос, розовые
ланиты, подобные лепесткам розы губы, лицо круглое, {17} фигура, напоминающая лиру или кифару. Описание выдержано в выспренних тонах,
характерных для риторики того времени, и нет никакой гарантии, что за всем этим
не скрывается розовощекая старушка с крючковатым носом.
Сама Анна непрерывно жалуется на свою участь изгнанницы, говорит о «нелепом
положении», в котором она оказалась по воле властителей, когда «видеть ее никто
не может, а ненавидят многие» (XIV, 7, стр. 393), глухо упоминает о ненависти,
которую она навлекла на себя своей любовью к отцу (XV, 3, стр. 405).
Дата смерти Анны неизвестна. Из «Алексиады» можно лишь понять, что в 1148 г.
она была еще жива [39] . Анализируя речь
Торника, Р. Браунинг [40] делает вывод, что
Анна умерла между 1153 и 1155 гг. К сожалению, соответствующий раздел монодии
не опубликован, и мы не имеем возможности проверить утверждения английского
ученого. Известие о смерти опальной принцессы, видимо, не вызвало никакого
сожаления во дворце, во всяком случае Торник утверждает, что он решил почтить
ее память по собственной инициативе [41] .
У Анны и Никифора было четверо детей: двое сыновей (Алексей и Иоанн) и две
дочери (одну из них звали Ирина, имя другой неизвестно [42] ).
Труд Анны дает нам представление об интересах и образовании его автора.
Философия, теология, риторика, грамматика, литература, астрология, медицина и
даже военное дело — вот далеко не полный перечень наук, так или иначе
привлекавших внимание писательницы. Анна знакома с сочинениями Платона,
Аристотеля, Софокла, Еврипида, Аристофана, Геродота, Фукидида, Полибия,
Плутарха, Порфирия, Демосфена, Иоанна Епифанийского, Феофилакта Симокатты,
Михаила Пселла и др. Не говорим уже о Гомере и Священном писании, цитатами из
которых пестрят страницы «Алексиады». Даже ошибки, подчас встречающиеся в этих
цитатах, свидетельствуют в пользу писательницы: они говорят о том, что она
цитирует по памяти. Анну Комнину можно безусловно причислить к образованнейшим
людям своего времени [43] .
{18}
Около 1136 г. умер Никифор Вриенний — муж Анны [44] . После себя он оставил незаконченное историческое
сочинение, названное им «Материал для истории», повествующее о делах Алексея. В
возрасте более 55 лет Анна берет на себя труд завершить работу мужа [45] . Нам неизвестны точные сроки написания Анной
ее «Истории», можно лишь утверждать, что в 1148 г. она еще не была закончена,
ибо в главе 7 книги XIV писательница упоминает о том, что находится в удалении
от мира вот уже тридцатый год [46] . Продолжив
произведение Никифора Вриенния, Анна создала свою знаменитую «Алексиаду».
«Алексиада» — первоклассный исторический источник, единственное
произведение, в котором систематически и полно излагается история Византии
конца XI — начала XII в. Только часть книги I (гл. 1—9) и некоторые места книги
II, где речь идет о событиях до 1079 г., не являются в «Алексиаде»
самостоятельными, а представляют собой переложение рассказа Вриенния. Как и
другие византийские историки, Анна не считает нужным заново излагать факты, а
ограничивается отсылками к труду своего предшественника или пересказывает
соответствующие места его «Истории». Это, однако, не наносит большого ущерба
нашим сведениям, ибо события до 1079 г. освещены не только в труде Вриенния, но
и в сочинениях Михаила Атталиата и Продолжателя Скилицы.
Для остальных разделов «Алексиады» есть лишь один параллельный греческий
источник — хроника Иоанна Зонары [47] . Это
произведение принадлежит перу образованного и талантливого автора. Оно написано
по свежим следам событий цар- {19} ствования Алексея и к тому же
человеком осведомленным. В некоторых отношениях «Хроника» даже превосходит
«Алексиаду». Зонара критически относится к Алексею и в отличие от пристрастной
к отцу Анны дает трезвые оценки деятельности императора. Однако Зонара пишет
хронику «от Адама» и по необходимости краток. Событиям, которым в «Алексиаде»
посвящено по нескольку глав, Зонара уделяет считанные строки. Кроме того, в
труде Зонары почти нет хронологических указаний, а в расположении событий —
строгой временной последовательности.
Сообщения Михаила Глики [48] о царствовании
Алексея не имеют самостоятельного значения, ибо почти целиком основываются на
произведении Зонары. То же самое можно сказать и о хронике XIII в., которую
обычно приписывают Феодору Скутариоту [49] .
Правда, отдельные сведения об эпохе первых Комниных, содержащиеся в этом
произведении, возможно, восходят к ныне утерянным источникам [50] .
Материал, который предоставляет сочинение византийской принцессы в
распоряжение историка, трудно переоценить.
В основном придерживаясь хронологической последовательности, Анна повествует
о времени царствования отца. Иногда она рассказывает о событиях подробно и
обстоятельно, иногда бегло и даже поверхностно, но, можно быть уверенным, не
опускает ни одного значительного и важного эпизода.
Наиболее полно освещена в «Алексиаде» внешняя политика Византии 1081—1118
гг., история взаимоотношений и войн Алексея I Комнина с Западом, с
турками-сельджуками, с кочевыми народами, с южными славянами. Главным врагом
Византии на Западе были южноиталийские норманны, им, естественно, уделяется
большое внимание. Если Анна, рассказывая историю возвышения Роберта Гвискара
(I, 10—11, стр. 75 и сл.), неточна, а сведения ее носят полулегендарный
характер, то перипетии войны Алексея с Робертом и Боэмундом описаны очень
подробно. Особенно последовательно и обстоятельно повествует Анна о войнах
1081—1085 и 1107—1108 гг. Иногда события можно проследить по месяцам, а то и по
числам. В данном случае «Алексиада» играет роль нашего главного источника, а
параллельные сочинения западных писателей (Виль- {20} гельма
Апулийского, анонимного автора «Барийской хроники», Малатерры, Альберта
Аахенского и др.) могут дать лишь дополнительный материал, помогающий уточнить
и датировать данные Анны.
Исключительное значение имеют X и XI книги «Алексиады», где повествуется о
таком важнейшем событии средневековой истории, как Первый крестовый поход.
Правда, об этом периоде имеются полноценные сведения у западных хронистов,
многие из которых сами были участниками похода, и история крестоносного
движения нам известна и без Анны. Но «Алексиада» в ряду других многочисленных
источников занимает особое место. Во-первых, византийский автор хорошо
осведомлен о событиях, связанных с движением крестоносцев по Малой Азии в
1096—1097 гг., и «Алексиада» часто содержит фактические сведения, отсутствующие
в других источниках. Во-вторых, западные хронисты, как правило, двигавшиеся
вместе с каким-то определенным отрядом крестоносцев, умеют описать события,
очевидцами которых они были, но подчас оказываются не в состоянии дать общей
картины. Анне же иногда удается это сделать. Но это еще не главное. Все
западные хронисты излагают историю Первого крестового похода с ярко выраженных
апологетических позиций. С их точки зрения крестоносное движение — угодное богу
дело, а его единственная цель — освобождение гроба господня. Анна же в оценке
движения крестоносцев проявляет удивительную проницательность и разделяет массы
двинувшихся на восток людей на простых воинов, введенных в заблуждение, и
откровенных хищников типа Боэмунда, цель у которых одна — нажива (см. прим.
979). Такая позиция писательницы определяет не только характер изложения
событий, но и сам выбор фактов.
И последнее. Все западные хронисты единодушно обвиняют Алексея в
предательстве, считают его действия одной из главных причин бедствий
крестоносцев. Анна же дает прямо противоположную оценку событий: коварные
латиняне нарушили клятвы и сами навлекли беды на себя и на Византию. Лишь
сопоставив данные Анны и западных историков, можно представить себе истинную
картину взаимоотношений Алексея и крестоносцев, понять, как обе стороны
старались перехитрить друг друга и обеспечить себе наибольшие выгоды.
«Алексиада» содержит ценные сведения и об отношениях Византии с
венецианцами, германским королем Генрихом IV, папским престолом; первостепенную
роль играет труд Анны для восстановления истории взаимоотношений Алексея с
латинскими государствами Востока в 1108—1112 гг. и т. д.
{21}
Если политика Алексея на Западе получила, то или иное отражение в других
источниках, то взаимоотношения императора с сельджуками в основном известны нам
из «Алексиады». Арабские, армянские и сирийские авторы в редких случаях говорят
о Румском султанате, и наши сведения о положении дел в Малой Азии в конце XI —
начале XII в. почти целиком основываются на данных сочинения Анны [51] .
В «Алексиаде» повествуется о борьбе Алексея с Никейским султаном Сулейманом
в 1081 г., когда император оттеснил турок от побережья Византии и установил
границу по р. Дракону (III, 11, стр. 138), о гибели Сулеймана в 1086 г. и
сложных взаимоотношениях самодержца с преемником Сулеймана Абуль-Касимом (VI,
9—12, стр. 189 и сл.) в 1086—1092 гг. Сравнительно подробно описывает Анна
борьбу императора с объединенными силами турецких эмиров летом 1113 г. (XIV,
5—7, стр. 186 и сл.) и с иконийскими турками летом — осенью 1116 г. (XV, 1—6,
стр. 399 и сл.). Интересны перипетии взаимоотношений Византии со смирским
полупиратом, полусатрапом Чаканом (VII, 8, стр. 217 и сл.; IX, 1, стр. 246 и
сл.; XI, 5, стр. 302 и сл.) и другими сельджукскими эмирами, действовавшими
совершенно независимо от султана.
Однако Анна не дает полной картины положения дел в Малой Азии и, скрупулезно
излагая отдельные кампании Алексея, опускает в рассказе события целых
десятилетий. Следует также отметить, что большинство тюркских имен,
встречающихся в «Алексиаде», мы не находим ни в каких иных источниках и поэтому
оказываемся часто не в состоянии сколько-нибудь надежно комментировать
сообщения писательницы.
Уникальны, хотя подчас и носят фрагментарный характер, свидетельства Анны о
северных соседях Византии: кочевниках влахах, узах, половцах и особенно
печенегах. Как ни скудны данные «Алексиады» об этих народах, они заслуживают
самого пристального внимания. Только путем тщательного анализа и сопоставления
указаний писательницы можно сделать какие-то выводы о границах расселения
кочевников и характере их взаимоотношений с Византией.
В этой работе исследователя ждут большие трудности, ибо не всегда даже ясно,
о каком именно народе повествует Анна в том или ином случае: на античный манер
писательница часто называет всех кочевников скифами. Значительно подробней,
{22} чем о других народах, она рассказывает о печенегах и о
войне с ними Алексея в 1086—1091 гг. (VI, 14—VIII, 6, стр. 201—239), хотя и
здесь, по словам самой Анны (VIII, 6, стр. 239), она «из многочисленных событий
коснулась лишь немногих и, можно сказать, погрузила только кончики пальцев в
воды Адриатического моря».
«Алексиада» Анны Комниной является также главным источником по истории
взаимоотношений Византии и Сербии конца XI—начала XII в. Единственный
славянский источник по этому периоду — летопись попа Дуклянина — крайне
ненадежен, и его сведения имеют легендарный характер [52] . Анна сообщает о сложных взаимоотношениях Алексея с
зетским князем Бодином и жупаном Рашки Вуканом.
Фрагментарные свидетельства писательницы позволяют также определить границы
между Сербией и Византией.
Специально отметим, что данные Анны имеют огромное значение не только для
понимания внешней политики Алексея I, но и для восстановления истории
большинства народов, так или иначе соприкасавшихся в то время с Византийской
империей. История малоазийских турок, история Сербии (не говоря уже об истории
находившейся под византийским владычеством Болгарии) конца XI—начала XII в.
строится в основном на сообщениях византийской писательницы.
Немало сведений содержит «Алексиада» и о внутренней истории Византии конца
XI—начала XII в. Правда, в данном случае свидетельства писательницы
распределяются крайне неравномерно. Главное внимание историограф уделяет
многочисленным заговорам, мятежам и религиозным распрям времени Алексея. Это
соответствовало одной из основных целей Анны — представить отца суровым и
вместе с тем милосердным судьей своих неблагодарных подданных, мудрым арбитром
в догматических спорах.
Несмотря на обилие материала о внутриполитической борьбе эпохи Алексея,
использован он в науке явно недостаточно. В появившейся совсем недавно статье
Б. Лейба, специально посвященной заговорам против Алексея, автор не идет дальше
пересказа данных «Алексиады», не сопоставляет их со свидетельствами других
источников, не пытается даже приблизительно определить социальную природу
мятежей [53] .
Все внутренние движения, так или иначе направленные против царствовавшего
императора, о которых сообщается {23} в «Алексиаде», можно
суммарно разделить на три типа: 1) тайные дворцовые заговоры, имеющие целью
убийство или смещение императора, 2) феодальные мятежи в провинциях, 3)
народные и народно-религиозные движения. В выступлениях, отнесенных нами к
первому типу (главные из них: заговоры Никифора Диогена — IX, 6—9, стр. 255 и
сл. — и братьев Анемадов — XII, 5—6, стр. 330 и сл.), как правило, участвуют
гражданская столичная знать и видные представители воинского сословия. Иногда
заговорщикам удается привлечь на свою сторону простых воинов. Видимо,
ущемленные Алексеем синклитики не желали мириться с нарушением их прав [54] .
Значительно реже рассказывается в «Алексиаде» о сепаратистских движениях
провинциальных магнатов (Никифора Мелиссина — II, 8, стр. 105—106, Феодора
Гавры — VIII, 9, стр. 242 и сл., Карика и Рапсомата — IX, 2, стр. 248 и сл.,
Григория Таронита — XII, 7, стр. 334 и сл.). Как можно заключить из
свидетельств писательницы, эти мятежи намного уступали по своему размаху
феодальным бунтам X—первой половины XI в. И лишь одно движение, направленное
против императора и описанное Анной, может быть без всяких оговорок отнесено к
числу народных: имеется в виду восстание Лжедиогена (X, 2—4, стр. 266 и
сл.).
Народная оппозиция, как обычно в период средневековья, чаще всего выступала
под видом еретических антицерковных движений, и о них в «Алексиаде» содержится
богатый материал. Анна подробно рассказывает о полемике Алексея с манихеями (т.
е. павликианами) в декабре 1083 г. в Мосинополе, о репрессиях Алексея по
отношению к еретикам в Филиппополе (VI, 2, стр. 177 и сл.), о восстании
«манихея» Травла, заключившего союз с печенегами (VI, 4, стр. 180—181), о
дискуссии с павликианами Филиппополя в 1115 г. (XIV, 8—9, стр. 394 и сл.) и,
наконец, — это один из самых интересных эпизодов в «Алексиаде» — о расправе
Алексея с богомильским проповедником Василием (XV, 8—10, стр. 419 и сл.).
Ценность этого эпизода, как и некоторых других, где рассказывается о борьбе
Алексея с еретиками, отнюдь не в том, что Анна раскрывает нам какие-то
неизвестные стороны учения павликиан и богомилов [55] , и даже не в новых исторических фактах, переданных ею. Нам
важны эти свидетельства, потому что {24} они демонстрируют
звериную ненависть господствовавшего класса к богомильству — антицерковному, а
по сути дела антифеодальному движению с широкой народной основой [56] .
Сама Анна, конечно, считает еретиков орудием дьявола, и вступившего в борьбу
с ними отца — тринадцатым апостолом и даже восхищается «милосердием», которое
проявлял к мятежникам Алексей. Однако объективные факты свидетельствуют о
другом. Прекрасно чувствуя направленность этого движения, Алексей применяет в
борьбе с богомилами изуверские методы, весьма напоминающие практику западных
иезуитов. Напротив, глава богомилов Василий, несмотря на всю ненависть к нему
Анны, предстает из рассказа как человек необычайного мужества и силы духа.
Немало ценных фактов добавляет Анна к уже имеющимся сведениям о выступлении
против Алексея Халкидонского епископа Льва (V, 2, стр. 159—160). Только из
«Алексиады» узнаем мы биографию интереснейшей фигуры того времени — обвиненного
в ереси философа Иоанна Итала (см. прим. 557), только у Анны находим мы
сообщение о еретиках Ниле и Влахерните (X, 1, стр. 264—265) и т. д.
Лишь сопоставив данные Анны о мятежах и религиозных движениях того времени,
можно судить о масштабах и характере оппозиции, с которой встретился Алексей I
Комнин.
О социальных отношениях эпохи первого Комнина, об администрации империи,
финансах, налоговой системе и т. п. Анна сообщает очень мало. Войны с внешними
врагами и дворцовые интриги представлялись средневековому историку материалом
несравненно более выигрышным, чем будничная жизнь византийских крестьян и
горожан и прозаические заботы императора об организации государственного
управления. Большинство сведений такого характера приходится извлекать из
мимоходом брошенных писательницей замечаний. Однако и этими данными ни в коем
случае нельзя пренебрегать, хотя бы потому, что документальный материал того
времени весьма скуден, а никакого более полного нарративного источника не
существует. Именно на анализе свидетельств Анны построены наши выводы о
социальной основе власти Алексея [57] .
Сравнительно больше данных мы найдем в «Алексиаде» об организации армии и
военного дела при Алексее. Формирование войска было первой заботой императора,
пришедшего к власти в момент, когда Византию со всех сторон теснили ее
{25} недруги. В распоряжении империи, пишет Анна, находилось
не более 300 воинов, «да и те — слабосильные и совершенно неопытные в бою
хоматинцы и немногочисленные варвары-чужеземцы, носящие обычно мечи на правом
плече» (III, 9, стр. 133). Как можно заключить со слов писательницы, главное
внимание Алексей уделяет организации наемных отрядов. Почти перед каждой
военной экспедицией император призывает к себе войска «союзников» (так в
Византии часто называли наемников). Анна неоднократно отмечает присутствие на
службе у отца аланов, сельджуков, печенегов, норманнов, франков, болгар,
влахов, варягов и др. Ядром союзнического войска были «дерзкие и отважные»
(τολμητίαι και θρασεΐς — VI, 14, стр. 203) тяжеловооруженные «латиняне».
Интересно, что Анна, восхищающаяся искусством и боевым духом союзников,
нередко жалуется на необученность и небоеспособность ромейских воинов (V, 1,
стр. 157 и др.). Стратиотское ополчение, сила которого была подорвана при
предыдущих императорах, в период правления первого Комнина уже не играет
большой роли. Император Алексей главное внимание уделял формированию
специальных отрядов лично преданных ему и обученных им молодых воинов типа
«архонтопулов» (VII, 7, стр. 216). По своему характеру эти отряды — типичные
феодальные дружины.
Из многочисленных описаний походов и сражений можно вывести суждение и о
тактике времени Алексея. Император редко вступал в открытые сражения,
предпочитая обходные маневры, завлечение в засаду и т. п. В борьбе с
тяжеловооруженными западными рыцарями чаще всего использовались лучники,
старавшиеся издали поразить коней противника, а для сражения с легковооруженной
печенежской и сельджукской конницей — закованные в латы «катафракты». В больших
битвах Алексей, как правило, применяет комбинированные маневры с использованием
как тяжеловооруженных воинов, так и подвижных лучников.
Для истории военного искусства интерес представляют также рассказ о новом
способе построения войска, изобретенном императором (XV, 3, стр. 406), и
многочисленные описания штурмов городов, устройства осадных машин и т. п.
Некоторые данные, думается, можно извлечь из «Алексиады» и для решения
вопроса о степени развития феодальных отношений времени первых Комниных. В
«Алексиаде» мы находим установившуюся терминологию для выражения феодальных
связей: «человек» (άνθρωπος), «вассал» (λίζιος), «подвластный» (υποχείριος) и
др. Правда, эти термины встречаются {26} у Анны главным
образом при характеристике отношений Алексея I с западными рыцарями (см.,
например, Девольский договор Алексея с Боэмундом — XIII, 12, стр. 364 и сл.),
однако свободное употребление писательницей подобной терминологии
свидетельствует о распространении этих понятий и в Византии.
В этой связи интересно также употребление Анной таких терминов, как θεράπων
и πατρωος θεράπων, обозначающих нечто большее, чем просто «слуга» (οικείος) и
др.
В «Алексиаде» содержатся и некоторые данные о местонахождении владений
знатных семейств — Дук (II, 6, стр. 103; IX, 5, стр. 254), императрицы Марии
(IX, 5, стр. 254), Вурцев (XV, 4, стр. 407).
Большого внимания заслуживает сообщение Анны об элементах самоуправления в
провинциальных городах империи. Так, Алексей, отзывая дуку Диррахия Иоанна и
назначая на его место другого, считает своим долгом известить об этом «отборных
граждан» города (VIII, 7, стр. 240). Еще до восшествия на престол Алексею
приходится убеждать горожан Амасии снабдить его деньгами (см. прим. 48) и т.
д.
Сочинение Анны дает нам и сведения о функционировании титулов в эпоху
Алексея — период ломки старой системы титулатуры. Большинство этих данных
учтено в многочисленных работах французского исследователя Р. Гийана и
отмечено в нашем комментарии.
Указанные проблемы внутренней истории Византии — не единственные, решению
которых может помочь «Алексиада». В труде Анны содержатся данные об образовании
(особенно интересен рассказ о грамматической школе при приюте св. Павла — XV,
7, стр. 486 и сл.), ухудшении византийской монеты (см. прим. 382),
строительстве и состоянии городов (например, Филиппополя, см. прим. 1463) во
время царствования Алексея и т. д.
Насколько заслуживает доверия этот богатейший материал, собранный в
«Алексиаде»? Сама Анна, впрочем как и большинство византийских историографов,
неоднократно заверяет читателей в своей приверженности к истине (см., например,
Введ., 2, стр. 54 и др.). Стремление к точности действительно свойственно
писательнице. Об этом свидетельствует хотя бы сравнение с первоисточником тех
мест «Алексиады», которые представляют переложение «Истории» ее мужа. Анна не
замалчивает сколько-нибудь значительных событий, хотя и допускает мелкие ошибки
в их передаче (см. прим. 76).
Иногда Анна прямо заявляет, что не ручается за
достовер- {27} ность того или другого факта. Писательница
признается, например, что не знает, была ли женщина, оборонявшая от ромеев
Бриндизи, матерью Танкреда или нет (XII, 8, стр. 336), не уверена она и в
происхождении названия города Элисса (XII, 9, стр. 339) и т. д. Порой Анна
приводит две версии описываемого ею события и колеблется, какую из них признать
правильной (например, в рассказе о ставленнике Роберта самозванце Ректоре —
Ал., I, 12, стр. 79 и сл.).
О стремлении историографа к точности лучше всего свидетельствуют весьма
часто встречающиеся в «Алексиаде» лакуны там, где следовало бы ожидать дату,
имя или название места (XII, 5, стр. 330; XIII, 1, стр. 343; XIV, 5, стр. 387 и
др.). Видимо, писательница хотела выяснить тот или иной вопрос и в будущем
заполнить пропуск, но забыла или не успела этого сделать.
Но в какой степени надежны источники ее информации? Анна — очевидец
большинства описанных ею событий. Можно предполагать, что уже с начала 90-х
годов XI в. многие эпизоды восстанавливаются историографом по памяти. Надо
учесть, что Анна не простая современница событий. Она — императорская дочь, на
ее глазах «делается история». Анна находится в родственных связях или во всяком
случае знакома со всеми сколько-нибудь заметными деятелями своей эпохи. В
«Алексиаде» она неоднократно ссылается на сведения, полученные от ее
царственных родителей (VI, 8, стр. 188; VII, 3, стр. 212 и др.), от Марии —
матери ее первого жениха (ΙIΙ, 1, стр. 117), от дяди Георгия Палеолога (XIV,
7, стр. 392), от перешедшего на сторону Алексея норманнского рыцаря Петра Алифы
(IV, 6, стр. 152) и т. д. С ней, безусловно, делился своими богатыми
воспоминаниями Никифор Вриенний — участник многих событий того времени. По
вероятному предположению Ф. Шаландона [58] ,
доставлял сведения принцессе приближенный Алексея полководец Татикий. Конечно,
не могла Анна не слышать рассказов бежавшего из турецкого плена Евстафия
Камицы [59] . Не только в молодости, но и в
последние годы своей жизни Анна собирает информацию об отце. В царствование
внука Алексея, Мануила (т. е. после 1143 г.), «когда уже не было лжи и лести по
отношению к его деду», писательница расспрашивает престарелых участников
походов своего отца, сменивших воинские доспехи на монашескую рясу. Кроме
рассказов, услышанных от многих лиц, {28} Анна иногда
использует и молву (η φήμη), которая всегда возникает вокруг всех
сколько-нибудь заметных исторических событий. Однако, к чести историографа,
Анна прибегает к помощи столь ненадежного источника не очень часто (см.: X, 5,
стр. 277; XIII, 3, стр. 346 и др.). В некоторых случаях сам характер рассказов
писательницы заставляет предполагать их полулегендарное происхождение
(например, сообщения о тучах саранчи, появившейся накануне нашествия
крестоносцев — X, 5, стр. 376, о переправе Боэмунда под видом мертвеца — XI,
12, стр. 318—319 и др.).
В распоряжении историографа находились также и письменные источники. Сама
Анна говорит о том, что многие сведения она почерпнула из «простых и совершенно
безыскусных сочинений» (ξυγγραμμάτων αχρείων — XIV, 7, стр. 393) очевидцев,
которые писательница, должно быть, читала в своем монастырском уединении. Уже
говорилось о том, что значительная часть первой книги «Алексиады» и некоторые
главы второй представляют собой изложение «Материала для истории» Вриенния.
Большинство сведений о византийско-норманнской войне 1081—1085 гг. Анна
заимствует из не дошедшего до нас сочинения [60] , послужившего также источником для «Деяний Роберта
Гвискара» итальянского поэта Вильгельма Апулийского. Отступление об основании
храма св. Феклы в Константинополе (III, 8, стр. 131—132) представляет собой
контаминацию эпизодов из «Хронографии» Михаила Пселла и сочинения так
называемого Продолжателя Скилицы (см. прим. 359).
Наблюдения над текстом «Алексиады» (показывают, что Анна не механически
переписывает сочинения своих предшественников, а сопоставляет и контаминирует
их данные, зачастую по-новому освещает события. Впрочем, контаминация
свидетельств, почерпнутых из разных источников, иногда приводит писательницу к
досадным ошибкам [61] .
В произведение Анны включен большой документальный материал: письма Алексея
и к Алексею, императорские хрисовулы и договоры. Сама Анна, характеризуя свой
метод историка, заявляет: «Каждый пишущий историю должен рассказывать о деяниях
и о распоряжениях великих мужей отнюдь не в общих чертах; напротив, о подвигах
следует говорить как можно более подробно, а содержание постановлений излагать»
(III, 6, стр. 126—127). Мы не имеем возможности в
боль- {29} шинстве случаев проверить Анну, но можем с
достаточными основаниями утверждать, что писательница знакомилась с оригиналами
или держала в руках копии хрисовулов и договоров, содержание которых излагала.
Это несомненно относится к трем наиболее крупным и важным документам,
переданным историком: к хрисовулу Алексея матери 1081 г. (III, 6, стр.
127—128), где писательница сама говорит, что приводит его полностью, лишь
«опустив красоты стиля» (стр. 127), к указу о предоставлении привилегий
венецианцам (VI, 5, стр. 184), который можно сравнить с подлинником (см. прим.
637), и к Девольскому договору Алексея с Боэмундом 1108 г. (XIII, 12, стр. 364
и сл.), множество юридических формул (часто западного типа) и подробность, с
какой перечисляются мелкие крепости и области Востока, исключают возможность
его изложения по памяти [62] .
Сложнее вопрос о письмах. Думается, что близко к подлиннику изобилующее
деталями письмо Алексея германскому королю Генриху IV (III, 10, стр. 135—136).
Есть основания считать подлинным и письмо Боэмунда Алексею 1099 г. (см. прим.
1176), и письмо жупана Рашки Вукана Алексею (см. прим. 892).
Мы далеки от мысли всегда и во всем доверять писательнице — «Алексиада» ни в
коем случае не может служить надежным источником в тех частях, где Анна
касается внутренней истории западных и восточных стран. Как уже отмечалось
выше, легендарный характер носит повествование о возвышении и карьере Роберта
Гвискара, много ошибок в сообщениях историка о взаимоотношениях Роберта с папой
и о знаменитой борьбе Генриха IV с Григорием VII по вопросу об инвеституре (I,
13, стр. 81 и сл.). Фантастичны подчас сведения Анны и о Востоке.
Исследователи «Алексиады» обычно сетуют на запутанную хронологию труда Анны.
Безусловно, писательница иногда допускает неточности — например, суд над Италом
относится в «Алексиаде» к 1083, а не 1082 г. (см. прим. 589), — а в некоторых
местах, не зная времени того или иного события, оставляет в тексте лакуны (см.
выше, стр. 28). Однако случаев, когда историографа можно уличить в неточности
или неосведомленности, сравнительно немного. Упреки исследователей справедливы
лишь в отношении некоторых эпизодов «Алексиады», где суммарный и противоречивый
рассказ Анны действительно не дает оснований для твердых датировок. Это в
первую очередь {30} относится к повествованию о
византийско-норманнской войне 1081—1085 гг. (см. прим. 444), о
византийско-печенежской войне 1086—1092 гг. (см. прим. 780), о взаимоотношениях
Византии с сельджуками тех же лет (см. прим. 708) и, наконец, о действиях
крестоносцев в Сирии и Палестине в 1099—1104 гг. [63] . Ученые, оперирующие данными писательницы об этих
событиях, нередко по-разному датируют одни и те же факты в зависимости от того,
какому из противоречивых свидетельств Анны они отдают предпочтение [64] . Впрочем, привлекая свидетельства
параллельных источников и пользуясь косвенными данными, мы в большинстве
случаев оказываемся в состоянии датировать упомянутые Анной события с точностью
до 1—2 лет.
Однако историк должен с максимальной осторожностью и даже подозрительностью
подходить к тем местам «Алексиады», где писательница дает оценки деятельности
Алексея. Сама Анна предполагает возможность обвинений в пристрастии к отцу и
поэтому неоднократно напоминает о том, что дочерние чувства не заставят ее
искажать правду, и даже обещает не только говорить об успехах императора, но и
отмечать его ошибки (Введ., 2, стр. 54; I, 16, стр. 90; IV, 8, стр. 154—155;
XV, 3, стр. 405). Более того, Анна решительно заявляет, что ее метод отличен от
методов составителей энкомиев — похвальных речей; ее цель — вскрывать истину, а
не возносить хвалу.
Энкомий (панегирик) — весьма распространенный литературный жанр того
времени. По принципу энкомия, начиная с «Жизнеописания Василия» Константина
VII, писались и историографические произведения [65] . Вводит энкомий в свое сочинение предшественник Анны
Михаил Атталиат (см. прим. 350). Анна сознательно и полемически
противопоставляет себя этой традиции и тем не менее явно заимствует методы
энкомия в своей истории. Тщетно стали бы мы искать на страницах «Алексиады»
хотя бы один случай, когда Анна порицает отца. В ее представлении Алексей —
великий полководец, государственный муж, средоточие всех добродетелей, ученый,
апостол христианской веры, любящий супруг и т. п. Все действия
Алек- {31} сея, даже когда он терпит неудачи, — образец
мудрости, предусмотрительности и мужества. Немало жестоких и отвратительных
деяний Алексея (например, казнь богомила Василия) выдаются Анной за похвальные
и богоугодные. Но хуже другое: Анна замалчивает многое из того, что ей
безусловно было известно, но могло бы бросить тень на отца. Даже в краткой
хронике Зонары можно обнаружить отдельные факты, отсутствующие в «Алексиаде»,
причем как раз те, которые невыгодны для позиции писательницы [66] .
Итак, признавая «Алексиаду» в целом достаточно надежным источником,
современный исследователь, однако, не вправе во всех случаях доверять Анне,
особенно если речь идет о внутренней истории соседних с Византией государств и
об оценке деятельности Алексея I Комнина.
«Алексиада» — не только собрание исторических фактов, это — интересный
памятник истории развития общественной и художественной мысли Византии.
В конце XI—первой половине XII в. византийская культура переживает пору
своего высшего расцвета. Культурный подъем, начавшийся еще в IX в., обычно
связывается исследователями с возрождением традиций античности. Само усиление
античных влияний — результат каких-то не вполне ясных нам процессов в
социальной и духовной жизни общества. Но многие явления в культурной истории
Византии того времени действительно так или иначе связаны с антикизирующей
тенденцией. Дело, конечно, не в том, что благодаря возросшему интересу к
античности в Византии появляются в массовом количестве собрания эксцерптов из
древних авторов, хрестоматии, энциклопедии, словари и комментарии к античным
писателям [67] . Главное заключалось в
стимуляции светских течений в общественной и философской мысли и в
литературе.
Уже к X в. начинает иссякать поток церковной поэзии, житийной литературы,
место которых все больше занимают светские жанры: историография, риторика,
эпистолография, сатира, светская поэзия. На вторую половину XI в. приходится
деятельность выдающегося философа, историка и ритора, знатока античности
Михаила Пселла [68] .
Непосредствен- {32} ным преемником Пселла в должности ипата
философов был обвиненный в ереси неоплатоник Иоанн Итал — одна из наиболее
примечательных фигур в византийской истории (см. прим. 557). Интересные
образцы писем и речей сохранились от архиепископа Болгарии Феофилакта. Это все
имена писателей, которых Анна могла видеть в юные годы и с произведениями
которых была, безусловно, знакома.
Светские тенденции еще более усиливаются в XII в. Именно тогда была создана
выдержанная в лукиановском духе сатира «Тимарион», носящая следы религиозного
вольнодумства [69] . Младшим современником Анны
был замечательный поэт Феодор Продром, автор стихотворений на самые различные
темы, в том числе сатирических. Видимо, близок к императорской семье был в то
время философ, ритор и эпистолограф Михаил Италик, сочинения которого нередко
отличаются остроумием и критицизмом. В середине века протекала деятельность
Иоанна Цеца, автора многочисленных филологических сочинений и объемистого
сборника писем, полных мифологических, литературных и исторических
реминисценций. Тогда же вступил в спор с императором Мануилом Комниным по
вопросам астрологии Михаил Глика, который кроме краткой всемирной хроники и
теологических трактатов, по-видимому, является автором «Тюремных стихов»,
написанных уже на народном языке. Произведения большинства этих писателей
помимо сочинений античных и ранневизантийских авторов составляли ту
интеллектуальную среду, которой питалась Анна.
Характерным явлением этой эпохи можно считать образование литературных и
философских кружков, объединявших ученых людей того времени. Один такой кружок
во главе с Михаилом Италиком функционировал в патриаршей школе в
Константинополе. Другой объединялся вокруг севастократориссы Ирины, вдовы
старшего брата императора Мануила, Андроника. К нему принадлежали Цец и
Продром. Патронессой третьего кружка, как мы узнаем из опубликованной части
монодии Торника, была Анна [70] .
Таким образом, культурная жизнь Византии конца XI — начала XII в. была
достаточно богата и интересна. Знакомство с памятниками того времени
показывает, что ни в идейном содержании, ни в художественной форме произведений
тех лет не было унылого единообразия, которое приписывается византийской
литературе некоторыми исследователями. {33}
Помимо сочинений, проникнутых подобострастием к правителям, мы находим и
явно оппозиционную литературу. Примерами могут служить уже упомянутая нами
полемика Михаила Глики с Мануилом Комниным об астрологии или прекрасное
стихотворение неизвестного поэта от имени севастократориссы Ирины, открыто
обвинявшей Мануила в несправедливом суде [71] .
Большие различия между писателями той поры существуют в отношении к религии
и соответственно в использовании античного наследства.
В XI—XII вв. античная культура в Византии была признана вполне официально.
Среди собирателей и толкователей античных авторов со времен знаменитого Фотия
мы находим немало патриархов и богословов. Античные писатели получили такое
признание, что один неизвестный нам автор XI— XII вв. счел возможным написать
драму «Христос терпящий», на одну треть состоящую из стихов язычника Еврипида.
И тем не менее к античной культуре разные авторы того времени относились
по-разному.
Начнем с того, что античная мудрость обычно обозначалась словами η θύραθεν
παιδεία, η εξωθεν παίδευσις, т. е. «чужое, внешнее образование» [72] . И хотя эти обозначения стали терминами,
настороженное отношение к античности, выраженное в них, то и дело проявляется у
ортодоксально мыслящих византийцев. Так, если Аристотель был всегда признанным
философом, то к Платону, как правило, относились подозрительно и не одобряли
увлечения им (см. прим. 3).
Вообще чрезмерное увлечение эллинскими науками не вызывает сочувствия у
благоверных христиан. В «Синодике» предаются анафеме все, «приемлющие эллинские
учения» [73] .
На «глупцов», следующих античной философии, обрушивается Михаил Анхиал [74] ; от обвинений в увлечении светскими науками
приходится защищаться Феодору Продрому [75] .
Интересно в этой связи уже упомянутое свидетельство Торника, что родители Анны
не разрешали ей изучать поэзию, считая это занятие безнравственным.
Какое же место в общественной мысли Византии XII в. занимала Анна
Комнина?
Преданная дочь императора, Анна полностью разделяет {34} убеждения и мировоззрение феодальной аристократии. Знатность рода для Анны —
один из главных критериев оценки своих героев. Говоря о людях, не имеющих
предков-аристократов, Анна не забывает отметить, что тот или иной человек
доблестен, хотя и незнатен. Отношения господства и подчинения для нее —
нормальное состояние общества. Рабы по самой своей природе враждебны господам
(II, 4, стр. 96). Толпа, чернь непостоянна и изменчива (I, 2, стр. 59). В
предводителях и военачальниках ее привлекают не добродетель и не душевные
качества, а лишь физическая сила и рост (I, 7, стр. 70) и т. д.
Мировоззрение Анны отличается великодержавными устремлениями. Византия —
владычица народов (XIV, 7, стр. 391), которые враждебны к ней. Все попытки
соседних народов бороться с империей Анна обозначает термином ἀποστασία, т. е.
восстание. Это весьма характерное проявление византийского универсализма,
согласно идеологии которого все земли, когда-либо входившие в состав империи,
навеки принадлежат ей. Анна преисполнена гордого сознания исключительности
византийцев и их превосходства над всеми другими народами, которые она на
античный манер презрительно именует варварами. Византийская государственность
воплощается в лице императора, его смерть, по словам Анны, — «уничтожение и
гибель всему» (XV, 11, стр. 426). Император возведен на трон богом, и
писательница не останавливается даже перед тем, чтобы сравнить отца с самим
господом (XIV, 3, стр. 382).
Чтобы вскрыть мировоззрение Анны, не нужно производить глубокого анализа:
писательница сама декларирует свои взгляды. Однако для верного понимания
позиции автора «Алексиады» нельзя забывать об одном обстоятельстве. Анна пишет
свою историю не при жизни Алексея, а при его преемниках — Иоанне и Мануиле.
Панегирик Алексею в это время звучит уже совершенно иначе, и идеальный образ
прежнего императора должен служить немым укором его недостойным наследникам.
Сама Анна не скрывает этой установки. Алексей, утверждает писательница, добился
благополучия для империи, а если дела ромеев после него пошли плохо, то причина
этого — тупоумие тех, кто ему наследовал (XIV, 3, стр. 383).
Недвусмысленно проявляет Анна и свою враждебность к Иоанну Комнину. Есть
также основания полагать, что в «Алексиаде» содержится скрытая полемика и с
внуком Алексея Мануилом об отношении к астрологии (см. прим. 654). Интересно в
этой связи наблюдение Р. Браунинга [76] , что
{35} кружок Анны состоял из людей, находившихся в немилости у
двора. Таким образом, можно говорить об определенной оппозиционности Анны к
императорам. Конечно, ее оппозиционность редко выходила за рамки внутрисемейных
распрей, но и этот факт немаловажен, тем более что он разрушает традиционное
представление о византийских писателях как о непременных панегиристах правящих
императоров.
В «Алексиаде» можно также обнаружить следы полемики с неизвестными нам
оппонентами Анны по вопросам, касающимся главным образом оценки деятельности
Алексея. Политические страсти эпохи первого Комнина еще не успели затихнуть за
несколько десятилетий, отделяющих период написания «Алексиады» от времени
изображенных в ней событий, и то или иное освещение исторических фактов живо
затрагивало современников историографа [77] .
Неоднократно заявляет Анна о своей верности ортодоксальной церкви, с гневом
и отвращением говорит о еретиках, одним из главных подвигов отца считает его
«апостольские битвы» с противниками православия. Нет никаких поводов
подозревать Анну в неискренности или говорить о наличии у нее каких-то
взглядов, отличающихся от официального православия. И тем не менее
мировоззрение писательницы имеет определенную светскую окраску. Уже упоминался
эпизод из детства Анны, переданный Торником, когда юная принцесса, несмотря на
запрет родителей, тайно занимается изучением античной поэзии. Торник
рассказывает, конечно, со слов своей покровительницы, и характерно, что
заключенная в монастырь дочь императора на склоне лет вспоминает об этом
эпизоде. Видимо, это не было случайностью, ведь и в пожилом возрасте Анна
«смеется над комедиями, плачет над трагедиями».
Глубокий пиетет к античной культуре ощущается и в «Алексиаде». Как
величайшее достоинство своего мужа Никифора Вриенния отмечает Анна его
осведомленность в античных науках (см. Введ., 4, стр. 55). Характеризуя
никейского митрополита Евстратия, Анна с уважением отзывается о нем, как о
человеке, «умудренном в божественных и светских науках» (XIV, 8, стр. 397).
Христианские и античные науки Анна, подобно ценимому ею Пселлу, упоминает в
одном ряду. Отсутствие гуманитарной образованности у халкидского митрополита
Льва Анна считает большим недостатком (V, 2, стр. 159). С презрением говорит
писательница о еретике Ниле, совершенно незнакомом с эллинской наукой (X, 1,
стр. 264) и т. д. Уже {36} в первых строках предисловия к
«Алексиаде» Анна с гордостью заявляет, что она «не только не чужда грамоте, но,
напротив, досконально изучила эллинскую речь, не пренебрегла риторикой,
внимательно прочла труды Аристотеля и диалоги Платона и укрепила свой ум
знанием четырех наук» [78] (Введ., 1, стр.
53).
Обращает на себя внимание, что наряду с вполне канонизированным Аристотелем
писательница упоминает и Платона. Вообще это предисловие по своему тону
значительно отличается от предисловий к другим историческим трудам, а тем более
к житиям святых того времени и предшествовавших эпох. Обычно авторы с нарочитым
смирением говорят об отсутствии у них таланта и необходимых знаний, уповая лишь
на бога, который поможет им завершить их труд. Даже супруг Анны Никифор
Вриенний считает, что ему не по силам писать историю и скромно называет свое
сочинение «Материал для истории» [79] .
В отличие от них Анна без тени христианского смирения заявляет, что ее
талант и образованность вполне позволяют ей описать деяния отца. В этой
декларации, открывающей книгу, можно видеть возросшее самосознание историка и
светские элементы его мировоззрения.
Некоторые светские тенденции обнаруживаются в этических оценках Анны и даже
в ее воззрении на причины и характер событий и явлений. Напрасно стали бы мы
искать у Анны какую-либо стройную этическую систему. Мировоззрение писательницы
представляет собой причудливое сочетание христианских и античных взглядов и
понятий, и ее моральные оценки и этические суждения подчас находятся в
разительном противоречии друг с другом. Например, устами отца Анна проповедует
непротивление злу и всепрощение (XIII, 8, стр. 359) и в то же время заявляет,
что отец не мог не ответить злом на зло (XIV, 2, стр. 376).
Этические воззрения Анны находились под сильным влиянием «Этики Никомаха»
Аристотеля — произведения, которое она неоднократно цитирует [80] .
Что касается представлений Анны о причинах событий и явлений, то в полном
согласии с православной догмой писа- {37} тельница видит их в
божьей воле и в божественном промысле πρόνοια. Было бы утомительно выписывать
из «Алексиады» многочисленные сцены, где божественный промысел уберег Алексея
или его приближенных от опасности, погубил их врагов и т. д. Тем не менее
наряду с божественным промыслом определенную роль у Анны играет судьба — τύχη [81] . Однако о τύχη Анна говорит главным образом
в применении к противникам Алексея: мятежникам и внешним врагам империи. Если
«промысел» враждебен недругам императора, то «судьба», напротив, расстраивает
замыслы Алексея. Видимо, сама писательница сознает, что ссылки на τύχη
(понятие языческое и распространенное больше в демократической среде) — признак
недостаточного благочестия. Интересное в этом смысле замечание делает Анна в
повествовании о Роберте Гвискаре: «Мне следует, — пишет историограф, —
рассказать о Роберте: какого он был рода и звания и до какой степени могущества
и на какую высоту подняло его течение событий» (η φόρα των πραγμάτων в данном
случае синоним τύχη) — и сразу же оговаривается: «или, чтобы выразиться более
благочестиво, куда вознесло его провидение, снисходительное к его злокозненным
стремлениям и коварству» (I, 10, стр. 75).
В рамках божественного миропорядка определенную роль писательница отводит
естественным причинам, о которых она упоминает наряду с божественным промыслом,
а порой даже ставит их на первое место. Так, в уже упоминавшейся части введения
(Введ., 1, стр. 53) писательница замечает: «…следует открыто заявить… о
том, что мне дали природа (η φύσις) и стремление к знанию, о том, что мне свыше
уделено богом и что я приобрела со временем». Точно так же в рассказе о Пселле
(V, 8, стр. 172) Анна утверждает, что философ прославился своей мудростью
«благодаря природному таланту, острому уму и божьей помощи».
Как и любой средневековый историк, Анна немало рассказывает о всевозможных
видениях, природных явлениях, стихийных бедствиях и т. п., предвещающих начало
различных событий. Но здесь писательница скорее следует традиции, нежели
выражает веру в вещую силу подобных явлений. Устами Алексея Анна высказывает
сомнения в оправданности такого рода суеверий (XII, 4, стр. 328), она приводит
даже эпизод, где император прибегает к хитрости и пользуется солнечным
затмением для обмана печенежских послов (VII, 2, стр. 207). По
{38} словам Анны (XII, 4, стр. 328), появление кометы Алексей
отнес за счет естественных причин.
Как мы видим, Анна в основном традиционно мыслящий писатель, однако
некоторая ее оппозиционность и светские элементы мировоззрения заслуживают
внимания, ибо именно они позволили писательнице создать не сухую хронику, а
живое и высокохудожественное произведение, каким является «Алексиада».
Сама Анна, судя по ее собственным заявлениям, мало заботится о
художественности своего сочинения. Она пишет «Историю» «не с целью показать
свое умение владеть слогом…» (Введ., 2, стр. 53). Говорит Анна и о правилах
истории, отличных от законов риторики, не позволяющих ей уклониться от предмета
повествования (V, 9, стр. 174) и т. д. Но, как известно, многим византийским,
как и античным, авторам был свойствен широкий взгляд на жанр истории, и четкой
грани между художественной литературой и историей не существовало.
Историография начиная с X в. явно рассчитана на эстетическое восприятие, и
исторические сочинения в какой-то степени выступают заменой иссякавшей к тому
времени житийной литературы.
Художественные достоинства «Алексиады» в первую очередь следует искать не в
отдельных беллетристических отступлениях, а в самом характере исторического
повествования, способе расположения материала — композиции произведения. В
большей части сочинения Анны легко прослеживается единство плана. В предисловии
к своему труду писательница заявляет, что ее основная цель — рассказать о
деяниях отца. Но лишь до главы 10 книги I Анна действительно ограничивается
описанием подвигов юного Алексея (борьба с Руселем, Никифором Вриеннием,
Василаки). В этой части своего сочинения она пропускает целые годы и
останавливается лишь на военных экспедициях, в которых участвовал ее отец.
Расположение материала подчинено здесь иллюстративной цели: подвиги будущего
императора должны подтвердить мысль Анны о том, что уже в молодости Алексей был
мужественным воином и незаурядным полководцем. Но уже в конце книги I характер
изложения меняется, жизнь Алексея становится только канвой повествования, и
труд Анны превращается в историю времени правления первого Комнина. В некоторых
больших разделах «Алексиады» император вовсе не появляется на сцене, хотя рано
или поздно рассказ возвращается к нему, и смерть Алексея оказывается логическим
завершением произведения. Художественная цельность произведения определяется
{39} также единством мироощущения, авторской позицией
писательницы. Как уже говорилось, Анна часто и по разным поводам сетует на свою
судьбу, и в сознании читателей в результате образуется несколько стилизованный
образ автора — страдающей женщины, которая ради воссоздания истины берет на
себя труд описать события давно минувших дней. Иногда Анна скупыми штрихами
рисует обстановку, в которой пишет она свое сочинение, делится с читателями
обуревающими ее чувствами. «Дойдя до этого места, я почувствовала, как черная
ночь обволакивает мою душу, а мои глаза наполняются потоками слез» (Введ., 4,
стр. 54). «Вновь вспоминая этого юношу (Константина. — Я.
Л .), я печалюсь душой, у меня мешаются мысли, и я прерываю рассказ о
нем…» (I, 12, стр. 78). «Дойдя до этого места своей истории, водя свое перо в
час, когда зажигаются светильники, и почти засыпая над своим писанием, я
чувствую, как нить повествования ускользает от меня» (XIII, 6, стр. 354).
Такими замечаниями пестрит текст «Алексиады». Эти отступления, несмотря на их
краткость, проникнуты настоящим лиризмом и окрашивают все повествование в
элегические тона [82] .
Есть основания думать, что Анна писала свой труд последовательно, с начала
до конца или во всяком случае просмотрела и откорректировала его [83] . Нельзя не заметить также, что к концу
«Алексиада» становится все менее и менее подробной, — видимо, сказалась
усталость пожилой женщины, желание скорее закончить работу над «Историей».
Вероятно, у Анны был и план сочинения, ибо писательница в некоторых случаях
обещает в будущем рассказать о каких-либо событиях и обычно сдерживает свое
обещание. Искусное расположение материала в «Алексиаде» косвенно подтверждает
это предположение.
Как и подавляющее большинство историографов, Анна придерживается
хронологического принципа в повествовании. Но, излагая те или иные события,
историк обычно считает своим долгом вернуться к их истокам или поведать об их
следствиях. Подобных отступлений в «Алексиаде» много, и они занимают
значительную часть текста. Из слов Анны можно было бы сделать вывод, что
писательница невольно отклоняется от нити {40} повествования
и, чрезмерно увлекшись рассказом, заставляет себя вернуться к последовательному
изложению [84] , однако подобные отступления
встречаются в произведении регулярно, и легко предположить, что это
сознательный композиционный прием. В этом отношении композиция «Алексиады»
отличается от построения «Истории» Фукидида, которая, по мнению многих ученых,
послужила для Анны одним из образцов [85] .
Такой метод композиции позволяет Анне дать связное повествование о той или иной
группе событий и придает законченность отдельным рассказам внутри
произведения.
Умеет Анна и разнообразить композицию, подчинять ее художественным целям.
Так, рассказывая о борьбе Алексея с Робертом в 1081 г. (IV, 1—V, 1, стр.
140—157), Анна дает серию коротких эпизодов, быстро перенося действие из лагеря
императора в стан его врага. Такая композиция придает повествованию
драматическую напряженность, которая в конце концов разрешается столкновением
противников в бою под Диррахием. Кроме того, этот композиционный прием
позволяет писательнице провести сравнение между Алексеем и Робертом, которые,
по словам самой Анны (V, 1, стр. 157), «были самыми подходящими друг для друга
противниками из всех живущих на земле полководцев».
Некоторые эпизоды, введенные Анной в ее произведение, подчас превращаются в
талантливые новеллы, имеющие самостоятельное художественное значение. К числу
таких «новелл» в первую очередь относятся великолепный рассказ о переправе
Боэмунда в Италию осенью 1105 г. (XI, 12, стр. 318—319) и оставляющая огромное
впечатление сцена казни богомила Василия (XV, 8—10, стр. 419 и сл.). В
«Алексиаде» немало образных картин, явно рассчитанных на создание у читателей
зрительного представления. Вот как описывает, например, Анна отряд воинов
Алексея, бегство которых было остановлено неожиданным криком глашатая: «Что за
странная была картина! Головы коней были обращены вперед, лица самих всадников
повернуты назад, они не двигались вперед и не хотели повернуть назад, но были
изумлены и приведены в недоумение всем происходящим» (I, 5, стр. 66).
Великолепно и драматично также описание соб- {41} рания воинов у
палатки Алексея в связи с заговором Диогена в 1093 г. (IX, 9, стр. 261),
кораблекрушения флота Роберта (III, 12, стр. 139) и др. Стремление писательницы
драматизировать изображаемые ею события особенно ярко проявляется при сравнении
книги I «Алексиады» с соответствующими местами сочинения Никифора Вриенния.
Анна опускает из повествования мужа отдельные мелкие исторические факты и за их
счет насыщает свой рассказ образными деталями и красочными описаниями.
Еще ожидает специального исследования вопрос об искусстве писательницы в
характеристике образов исторических персонажей [86] . Стремление к воссозданию образов всегда было в лучших
традициях античной историографии. Но в византийской исторической литературе
выработался и утвердился определенный стиль изображения персонажей. Этот стиль
представлял собой смешение канонизированных античных приемов с христианскими
трафаретами. Византийских императоров, полководцев писатели рисовали
мужественными и мудрыми защитниками христианской веры, а их врагов — носителями
мирового зла [87] .
Начиная с первой половины X в. авторы исторических сочинений все больше
пытаются изобразить реального человека, нарисовать его внешность, характер,
особенности. «Между временем, когда Феофан закончил в начале IX в. свое
сочинение, и временем, когда Пселл приступил к своему труду в XI в., — пишет Р.
Дженкинс [8] 8, — в историографии произошел
своего рода революционный сдвиг в сторону гуманизма» (под гуманизмом Р.
Дженкинс подразумевает пробуждение интереса к человеку. — Я.
Л .). Замечательным мастером живой характеристики героев был Михаил
Пселл, которым восхищалась Анна.
Вчитываясь в многочисленные описания героев «Алексиады», нетрудно заметить,
что и Анна пользуется для обрисовки своих персонажей определенными канонами,
которые частично заимствованы писательницей по традиции, частично отражают ее
представления о том или ином идеальном типе людей. Так, непременными
качествами императоров, полководцев, придворных, государственных мужей, по
мнению историка, являются сила, мужество, ум, умение ориентироваться в
обстановке, {42} принимать нужное решение и предвидеть
будущее, образованность как в христианских, так и в светских науках (под
последним понимается главным образом осведомленность в эллинской культуре), дар
слова. Для женщин (у Анны это матери, жены, дочери императоров) место чисто
мужских добродетелей занимают скромность, милосердие, занятие
благотворительностью. Врагам империи свойственны коварство, распущенность,
болтливость и т. п. Определенные «нормы» есть у Анны даже для внешности своих
героев. Идеальный воин, как правило, обладает высоким, иногда громадным ростом,
широким размахом плеч, сверкающими глазами. Когда Анна рисует прекрасный облик
того или иного героя, она нередко подчеркивает гармоничность и
пропорциональность сложения, соразмерность частей тела [89] . Это последнее имеет особенно важное значение в портретах
героев Анны и, думается, связано с восприятием писательницей этических и
эстетических представлений античности. Анна неоднократно ссылается на «канон»
Поликлета, она безусловно глубоко усвоила суть учения Аристотеля об
«умеренности» и «надлежащей середине» и претворяет это учение в своих
эстетических и этических оценках.
Естественно, что реальные люди, описанные Анной, далеко не всегда
удовлетворяют канонам, и писательница старательно отмечает это несоответствие
(например, невысокий рост Алексея или Бакуриани). У Анны нет недостатка в
стилизованных характеристиках и портретах, и тем не менее в образах, созданных
ею, читатель найдет немало живых и индивидуальных черт. Нельзя, например,
спутать в «Алексиаде» умную, властную и решительную Анну Далассину с любящей,
мягкой Ириной (во всяком случае такова она в изображении Анны). Как
столкновение характеров рисует писательница сцену встречи благоразумного и
дальновидного Алексея с вспыльчивым и нетерпеливым Исааком, который пришел к
брату, чтобы реабилитировать в его глазах своего сына (VIII, 8, стр. 242).
Анне свойственно стремление подчеркнуть некоторую противоречивость в облике
и характере своего героя. Рассказывая о невежественном с ее точки зрения и
грубом Итале, который во время спора пользовался не только словами, но и
руками, писательница неожиданно заканчивает свое описание так: «Только одна
черта Итала была чуждой философам: ударив противника, он переставал гневаться,
обливался слезами и проявлял явные признаки раскаяния» (V, 8, стр. 173).
Повест- {43} вуя о мужественном, сильном и прекрасном Роберте
Гвискаре, Анна замечает, что при таких качествах он был необыкновенно жаден
(VI, 7, стр. 187). Лев Халкидонский, чью преданность православию Анна не
подвергает сомнению, был, по словам писательницы, совершенно неискушен в
словесности (V, 2, стр. 159) и т. д.
Определенный диалектизм характерен и для портретов, которые рисует Анна. Вот
два примера.
Глаза Алексея «глядели грозно и вместе с тем кротко. Блеск его глаз, сияние
лица… одновременно пугали и ободряли людей» (III, 3, стр. 121). «Голубые
глаза Ирины смотрели с приятностью и вместе с тем грозно, приятностью и
красотой они привлекали взоры смотрящих, а таившаяся в них угроза заставляла
закрывать глаза…» (III, 3, стр. 121).
Приведенная характеристика Ирины невольно оживляет в памяти портрет
дантевской Беатриче из «Новой жизни» (ср., например, знаменитый XI сонет).
Особенно бросается в глаза противоречивость в образах главных героев
«Алексиады». Это в первую очередь относится к императору Алексею Комнину.
Алексей в сочинении его дочери поистине многолик.
Так, Анна постоянно рисует отца в виде античного героя, сравнивает его с
Гераклом, Александром Македонским, использует, живописуя его, гомеровские
цитаты, отмечает гармонию его великой души и прекрасного облика и т. д. В то же
время у писательницы можно заметить тенденцию изображать императора мучеником и
даже любоваться его страданиями. Нет таких бедствий, кои не постигли бы
Алексея (XIV, 7, стр. 391). Но император переносит все их со стойкостью
христианского подвижника. Вот как описывает Анна сцену приема Алексеем
крестоносных вождей.
С утра до позднего вечера бесконечной вереницей идут к императору
крестоносцы. Окружающие Алексея не выдерживают, уходят или опускаются на пол, и
лишь один он, без отдыха, ничем не подкрепляясь, мужественно выслушивает
бесконечные разглагольствования болтливых латинян и находит в себе силы умерять
их наглые претензии и парировать аргументы (XIV, 4, стр. 385).
Не менее характерна в этом отношении и великолепная сцена, когда терзаемый
болезнью Алексей, пренебрегая недугами, отправляется в поход на турок.
Император не в состоянии сидеть в седле. Он едет в колеснице и тем не менее
жестами, голосом, улыбками все время ободряет своих воинов (XIV, 5, стр. 386).
{44}
Исследователи, анализировавшие образ Алексея [90] , обычно ограничивались выборкой характеристик, которые
Анна дает отцу, и не пытались объяснить противоречивость этого образа в связи с
определенной двойственностью мироощущения Анны.
Вопрос о соотношении традиционного, канонического и живого, оригинального
интересен не только в применении к образам «Алексиады». Этот вопрос так или
иначе приходится ставить при оценке почти любого произведения византийской
литературы. Среди некоторых исследователей распространено мнение, что
догматическое мышление византийцев оказалось неспособным создать что-либо
оригинальное ни в области идей, ни в области художественной формы. И если
педантично и скрупулезно разбирать труд Анны, то можно обнаружить, что многие
элементы ее произведения в той или иной форме встречаются в сочинениях ее
античных или византийских предшественников. Легче всего это проследить на
примере языка и стиля писательницы [91] .
Как все ученые авторы того времени, Анна пишет не на разговорном языке, а на
выученном ею древнем [92] . Уже это очень
ограничивает художественные возможности писательницы. Не зная полного объема
значений ряда слов, не имея возможности пользоваться богатствами народного
языка, Анна вынуждена заимствовать слова и даже целые фразеологические
сочетания у своих античных и византийских предшественников. Читая труд Анны,
эрудит в области греческой литературы легко распознает уже знакомые ему слова,
словосочетания и словесные формулы. От многократного употребления эти
словосочетания, {45} естественно, стираются, теряют свою
стилистическую окраску. Так, например, бессчетное число раз, совершенно
независимо от стиля и контекста, Анна употребляет такие словосочетания, как
βουλην βουλεύεσθαι (задумать думу), νωτον διοόναι (обращать тыл) и др.
То же самое можно отметить и в отношении образной системы «Алексиады».
Ученость довлеет над писательницей, и память иногда некстати подсказывает ей
традиционные образы и приемы. Например, Анна неоднократно сравнивает голос
своих героев с голосом Ахилла, чей крик устрашал целое войско, а враги
Византийской империи оказываются тифонами, дикими вепрями и т. п. На каждом
шагу встречаются в «Алексиаде» библейские образы и ассоциации. В
повествовании, а особенно в характеристиках героев, Анна нередко сбивается на
панегирический тон похвальных речей — энкомиев, исполненных высоких метафор,
антитез, риторических вопросов, восклицаний и т. п.
Не будем продолжать этого перечня: у византийских писателей и так никогда не
было недостатка в суровых критиках. Думается, однако, что ряд произведений
византийской литературы, и среди них «Алексиада», заслуживают иного подхода.
«Алексиада» — не сумма отдельных традиционных элементов, а художественное
целое. Единство замысла и композиции, лирическая окраска повествования,
художественность описаний и характеристик — все это делает труд Анны не только
первоклассным историческим источником, но и выдающимся литературным явлением
своего времени.
Талант Анны был оценен достаточно рано, и одно из свидетельств этого —
сравнительно большое число рукописей ее произведения. Первые списки
«Алексиады», имеющиеся в нашем распоряжении — Florentinus 70,2 (F), Par.
Coislinianus 311(C), — сделаны в XII в., возможно, еще при жизни
писательницы.
Сохранилось также несколько сокращенных рукописей «Алексиады» [93] .
Первое критическое издание «Алексиады» было опубликовано в Боннском корпусе
византийских историков. Первый том (кн. I—IX) был издан Шопеном на основании С
с добавлением «Введения» по поздней сокращенной рукописи. Второй том подготовил
А. Райффершайд, учитывавший также чтения F. Это издание явилось крупным шагом
вперед в изучении твор- {46} чества Анны. Текст «Алексиады»
снабжен построчными примечаниями и неплохим латинским переводом, в конце
второго тома помещены индексы и glossarium anneum, подготовленные П. Пуссином
(и то и другое неполное и неточное). Там же перепечатан обширный комментарий К.
Дюканжа. Этот комментарий был составлен еще в XVII в. и, конечно, не мог не
устареть, но благодаря огромной эрудиции его автора сохраняет определенное
значение до сих пор.
Вскоре после выхода боннского издания А. Райффершайд предпринимает новое
полное издание «Алексиады», где уже целиком учитывается флорентийская
рукопись.
Наконец, последнее издание, выполненное Б. Лейбом, вышло сравнительно
недавно. Оно снабжено введением, критическим аппаратом, французским переводом
текста, комментарием и в какой-то степени подводит итог работе, проделанной
исследователями Анны к тому времени [94] .
К настоящему времени «Алексиада» переведена на ряд европейских языков [95] . Однако большинство этих переводов устарело,
они основываются на некритических изданиях и часто дают неполный текст. Лучшими
переводами следует признать английский, выполненный Е. Доуэс [96] , и французский Б. Лейба. На русском языке в 1859 г. были
изданы первые девять книг «Алексиады» в переводе под редакцией Карпова. (Анна
Комнина, Сокращенное сказание…) Этот перевод сделан весьма небрежно, в нем
много ошибок и стилистических погрешностей.
Библиография работ об Анне составляет уже немалый список [97] . Подавляющее большинство из них посвящены выяснению
специальных проблем истории и исторической географии Византии и соседних стран,
для решения которых дает материал «Алексиада». В нескольких коротких статьях и
заметках предлагаются конъектуры к тексту. {47}
Большое значение для исследователя Анны Комниной имеют статьи и книги по
внешней и внутренней истории Византии и Юго-Восточной Европы, авторы которых
широко используют и осмысляют данные «Алексиады». К их числу в первую очередь
следует отнести статьи В. Васильевского, собранные в томе I его «Трудов»,
упомянутые уже нами «Очерки по истории царствования Алексея I» Ф. Шаландона,
«Историю Средневековой Болгарии» В. Златарского, «Историю Сербии» К. Иречека и
др.
Другая, менее многочисленная группа работ посвящена характеристике лиц,
упомянутых Анной, или определенных сторон общественной жизни, освещенных в
«Алексиаде». Это главным образом соответствующие разделы знаменитых
«Византийских портретов» Ш. Диля и сравнительно недавние статьи Б. Лейба. К
сожалению, Б. Лейб часто ограничивается пересказом «Алексиады».
Совсем беден список работ, посвященных художественному методу писательницы.
Кроме уже упомянутой статьи Антониадиса об образах, сюда можно отнести две
недавних работы Р. Катичича о гомеровских традициях в «Алексиаде».
Среди большого числа работ об «Алексиаде» только две — уже указанные книги
Е. Остера и Дж. Баклер — содержат в себе попытку оценки сочинения Анны в целом.
Труд Е. Остера к настоящему времени в значительной степени устарел как по
материалу, так и по методу исследования. Книга же английской исследовательницы
Дж. Баклер и поныне имеет определенное значение для изучения творчества Анны.
Баклер систематизировала огромный материал, содержащийся в «Алексиаде», и
разрешила ряд специальных вопросов. Но ее книга по многим проблемам
представляет собой скорее хорошо подобранный материал для исследования, чем
собственно исследование. Характеризуя Анну как человека, историка и писателя,
Баклер не всегда сопоставляет между собой собранные ею факты, а тем более не
ставит их в связь с историей и литературой той эпохи. Видимо, поэтому, как
отметил в рецензии на книгу Ф. Дэльгер, Баклер часто считает изобретением Анны
то, что было общим для византийской литературы. Недостатком книги можно считать
и излишнее доверие ее автора почти к любому утверждению нашего историографа.
Это доверие приводит Баклер к прямому противоречию с историческими фактами.
Настоящий перевод сделан по изданию Б. Лейба. Все случаи, когда нами
принималось иное чтение, оговорены в комментарии. {48}
Подробно истолковать все заслуживающие внимания места «Алексиады» у нас не
было возможности. Поэтому во многих случаях приходилось ограничиваться
отсылками к специальной литературе. Развернутая аргументация приводится только
в тех случаях, когда нами привлекается новый материал или оспариваются мнения
других исследователей. Из географических названий объясняются только те,
которых нет на прилагаемых географических картах.
Настоящая книга — плод не только моего труда. С. Г. Слуцкая перевела книги
X и XI «Алексиады», придирчиво прочла остальной текст и сделала свои замечания.
А. П. Каждан постоянно помогал мне советами и разрешил воспользоваться
написанными им главами «Истории Византии», которая готовится к изданию
Институтом истории АН СССР. А. Г. Лундин ознакомил меня с некоторыми арабскими
источниками. Сотрудники сектора византиноведения Института истории АН СССР с
вниманием и сочувствием следили за моей работой. Всем им приношу свою искреннюю
благодарность.
Я. Н. Любарский {49}
Введение
1. Поток времени в своем неудержимом и вечном течении влечет за собою все
сущее. Он ввергает в пучину забвения как незначительные события, так и великие,
достойные памяти; туманное, как говорится в трагедии [1] , он делает явным, а очевидное скрывает. Однако историческое
повествование служит надежной защитой от потока времени и как бы сдерживает его
неудержимое течение; оно вбирает в себя то, о чем сохранилась память, и не дает
этому погибнуть в глубинах забвения.
Это осознала я, Анна, дочь царственных родителей Алексея и Ирины, рожденная
и вскормленная в Порфире [2] . Я не только не
чужда грамоте, но, напротив, досконально изучила эллинскую речь, не пренебрегла
риторикой, внимательно прочла труды Аристотеля и диалоги Платона [3] и укрепила свой ум знанием четырех наук [4] (следует открыто заявить, и это не является бахвальством, о
том, что мне дали природа и стремление к знанию [5] , о том, что мне свыше уделено богом и что я приобрела со
временем). И вот я решила в этом сочинении поведать о деяниях своего отца, ибо
нет оснований обойти их молчанием и дать потоку времени увлечь их в море
забвения; я расскажу о его деяниях после вступления на престол и о тех, которые
он совершил до увенчания диадемой, находясь на службе у других императоров.
2. Я приступаю к рассказу не с целью выставить напоказ свое умение владеть
слогом, а чтобы столь величественные деяния не остались неизвестными для
потомков. Ведь даже самые значительные дела исчезают в мраке молчания, если их
не сохраняет для памяти историческое повествование [6] .
Мой отец, как это явствует из самих его поступков, умел властвовать, а в
необходимой мере и подчиняться властвующим [7] .
Я решила описать его деяния и испытываю страх: не {53} заподозрили бы меня, не подумали бы, что под видом рассказов о своем отце, я
превозношу себя самое и не сочли бы все содержание моей истории за ложь и
восхваление, когда я буду восхищаться его делами. Если же сам отец даст к тому
повод и факты принудят меня осудить те или иные его поступки (не из-за него
самого, а ради сути дела), то и тогда могут найтись насмешники, которые
приравняют меня к Хаму, сыну Ноя [8] , ведь
насмешники на всех косятся по своей злобности и зависти, не замечают ничего
хорошего и, говоря словами Гомера, «обвиняют невинного» [9] . Когда кто-нибудь берет на себя труд историка, ему следует
забыть о дружбе и неприязни и сплошь и рядом с величайшей похвалой отзываться о
врагах, если они этого заслужили своими подвигами, и порицать самых близких
людей, если к тому побуждают их поступки. Поэтому не надо проявлять
нерешительность ни в порицании друзей, ни в похвалах врагам [10] . Одних мои слова больно заденут, другие согласятся со
мною. Но тех и других я хочу убедить в своей правоте, призвав в свидетели сами
дела и тех, кто был их свидетелем.
Ведь отцы и деды некоторых ныне здравствующих людей были очевидцами
описываемых событий.
3. Главное же, что побудило меня приступить к описанию деяний отца,
заключается в следующем: у меня был муж, с которым я сочеталась законным
браком, кесарь Никифор из рода Вриенниев [11] ,
человек, намного превосходивший окружающих и необыкновенной красотой своею, и
большим умом, и красноречием. Он казался настоящим чудом всем, кому довелось
видеть или слышать его. Но чтобы повествование не сбилось со своего пути,
расскажу обо всем по порядку.
Будучи во всех отношениях выдающимся человеком, он участвовал в войнах
вместе с моим братом, самодержцем Иоанном, водившим войско в поход против
различных варварских народов, вторгшихся в Сирию, и возвратившим под свою
власть Антиохию [12] . Кесарь и в тяжких трудах
не пренебрегал литературными занятиями и написал различные сочинения, достойные
памяти. Но своим основным долгом он считал, повинуясь императрице [13] , описывать все то, что касалось моего отца,
самодержца ромеев Алексея, и излагать в книгах деяния его царственности. Делал
он это тогда, когда обстоятельства позволяли ему, забыв о войне и отложив в
сторону оружие, обратиться к писанию и литературному труду [14] . Свое повествование он начал со старых времен, и в этом
подчинился он повелению госпожи, а именно с самодержца ромеев Диогена [15] , и дошел постепенно до того, о ком собирался
писать. При Дио- {54} гене мой отец только достиг цветущего
юношеского возраста, до этого же он не был еще и юношей и не совершил ничего
достойного описания, если только кто-нибудь не вздумает превозносить его
детские забавы.
Такова была, как это показывает само сочинение, цель кесаря. Но не
свершились его надежды, не закончил он свою историю, а остановился, доведя
рассказ до времени императора Никифора Вотаниата [16] . Не позволили ему обстоятельства продолжать свое
сочинение, и этим был нанесен ущерб событиям, оставшимся вне повествования, что
лишило удовольствия читателей. Поэтому я сама решила описать подвиги моего
отца, дабы столь великие деяния не пропали для потомства.
Все, кому приходилось читать сочинение кесаря, знают, какой гармонией и
изяществом обладал его слог. Однако, не завершив, как я сказала, своего
повествования, он набросал его начерно и привез нам с чужбины полузаконченным.
Увы, он привез вместе с ним и смертельную болезнь, которую приобрел там из-за
безмерных страданий то ли в результате постоянных военных трудов, то ли по
причине несказанной заботы о нас — ведь заботливость была ему свойственна, а
тяжкие труды кесаря не имели конца. К тому же губительные колебания климата [17] приготовили ему смертельный напиток. Тяжело
больной, отправился он воевать в Сирию и Киликию; затем сирийцы передали его,
разбитого недугами, киликийцам, киликийцы — памфилийцам, памфилийцы — лидийцам,
Лидия — Вифинии, а Вифиния — царственному городу [18] и нам. В это время у него от многочисленных невзгод уже
распухли внутренности. Совершенно не имея сил, он хотел тем не менее поведать
обо всем, что с ним произошло. Однако он не мог этого сделать и из-за болезни и
потому, что я препятствовала ему, опасаясь, как бы рассказами он не разбередил
своих ран [19] .
4. Дойдя до этого места, я почувствовала, как черная ночь обволакивает мою
душу, а мои глаза наполняются потоками слез. Какого советчика потеряли ромеи!
Сколько он приобрел тонкого опыта в делах! Какое знание науки! Сколь
многосторонняя эрудиция (я говорю как о христианских, так и о светских
науках)! [20] Какое изящество сквозило во всей
его фигуре, а его внешность, как утверждали люди, была достойна не земного
владыки, а напоминала о божественной, о высшей доле [21] .
Что касается меня, то с самих, как говорится, «порфирных пеленок» я
встречалась со многими горестями и испытала недоброжелательство судьбы, если не
считать за улыбнувшееся мне доброе счастье то обстоятельство, что родитель и
родительница мои были императорами, а сама я выросла в Порфире.
{55} В остальном, увы, были лишь волнения и бури. Орфей своим
пением привел в движение камни, леса и вообще всю неодухотворенную природу,
флейтист Тимофей [22] , исполнив Александру
воинскую мелодию, побудил македонца тотчас взяться за меч и щит. Рассказы же
обо мне не приведут в движение вещи, не сподвигнут людей к оружию и битве, но
они могут исторгнуть слезы у слушателей и вызвать сострадание не только у
одухотворенного существа, но и у неодушевленной природы. Я скорблю по кесарю;
его неожиданная смерть ранила меня в самую душу.
Все предыдущие горести можно сравнить с этим огромным несчастьем, как капли
с Атлантическим океаном или волнами Адриатического моря. Более того, те
горести, видимо, только предваряли скорбь: до меня как бы заранее доходили дым
от печи огненной [23] , жар этого несказанного
пекла, пламень ежедневно пылающего страшного пожара. О невидимое, но
испепеляющее пламя! Пламя, которое распространяется тайно, горит не истощаясь
и иссушает сердце. Внешне кажется, что мы остаемся неопаленными, хотя пламя
проникает до мозга костей, до самых глубин души. Однако, вижу я, чувства мои
увели меня в сторону от предмета повествования: кесарь предстал передо мною, и
скорбные воспоминания о кесаре влили в меня огромную скорбь.
Смахнув с глаз слезы и взяв себя в руки, я продолжу повествование и, как
говорится в трагедии [24] , буду иметь двойной
повод для слез, в несчастье вспоминая о несчастьях. Ведь вести рассказ о таком
императоре — значит вызвать воспоминания о добродетели этого великого человека
и о его чудесных подвигах, а эти воспоминания исторгают у меня горячие слезы, и
я рыдаю вместе со всей вселенной. Воспоминание о нем и рассказ о его
царствовании для меня — источник слез, для других — напоминание о понесенной
утрате. Итак [25] , следует начать повествование
о моем отце с того места, откуда это всего удобнее сделать, а удобнее всего
оттуда, откуда мой рассказ будет наиболее ясным и соответствующим законам
исторического сочинения.
Книга I
1. Мой отец, император Алексей, и до вступления на императорский престол
принес большую пользу Ромейскому государству. Он начал службу еще при Романе
Диогене [26] . Алексей был замечательный
человек, своим бесстрашием превосходивший всех окружающих. В возрасте
четырнадцати лет он стре- {56} мился принять участие в большой
военной экспедиции против персов [27] , которую
предпринял император Диоген; в своем неудержимом стремлении Алексей разражался
угрозами по адресу варваров и говорил, что в битве напоит свой меч их кровью.
Таким воинственным был этот юноша. Однако самодержец Диоген не разрешил ему
следовать за собой, ибо мать Алексея [28] переживала в то время глубокую скорбь: она оплакивала
смерть своего первенца Мануила [29] ,
совершившего во славу Ромейской державы великие и удивительные подвиги. Диоген
не хотел лишить последнего утешения эту женщину, которая еще не знала, где ей
похоронить первого сына, а уже отправляла на войну второго [30] и опасалась, как бы с юношей не случилось беды и смерть не
настигла его в неведомом уголке земли. Поэтому Диоген заставил юношу Алексея
вернуться к матери. Тогда, хотя и против воли, он был удален из рядов воинов [31] , но пришло время, и перед ним открылся
широкий простор для подвигов. И действительно, о мужестве Алексея
свидетельствовали его успехи в борьбе с Руселем [32] , которую он вел при императоре Михаиле Дуке [33] после низложения императора Диогена.
Этот кельт [34] был внесен в списки войска,
но затем, чрезвычайно возгордившись своей счастливой судьбой, собрал вокруг
себя значительные военные силы, в которые вошли частично его соплеменники,
частично выходцы из различных других племен, и с этого времени превратился в
грозного тирана [35] . В тот момент, когда
ромейское владычество заколебалось, турки брали верх, а ромеи, как песок под
ногами, отступали назад, Русель и напал на Ромейское государство. Русель
обладал душой тирана, а тут печальное положение дел империи возбудило в нем
стремление к тирании. Русель опустошил почти все восточные земли. И хотя на
борьбу с ним были посланы многие полководцы, умудренные большим воинским опытом
и прославившиеся мужеством, Русель взял верх над их многоопытностью. Русель то
сам нападал, словно буря обрушиваясь на противника, то пользовался помощью
турецких союзников. Не было возможности устоять перед его натиском: многие
знатные люди оказались у него в плену, а их фаланги опрокинутыми.
В то время мой отец Алексей находился в подчинении и был младшим стратигом [36] у своего брата, которому было поручено
командование и восточным и западным войском [37] , и так как дела ромеев были плохи, а варвар словно молния
поражал все и вся, было решено, что замечательный муж Алексей может стать
достойным противником Руселя. Император Михаил назначил его
стратигом-автократором [38] . Алексей призвал на
помощь всю силу своего разума и приобретенный за короткое {57} время немалый опыт военачальника и воина. Благодаря большому трудолюбию и
живому уму он достиг вершин военного искусства, сравнявшись с такими людьми,
как знаменитый римлянин Эмилий Сципион и карфагенянин Ганнибал [39] . А ведь Алексей был очень молодой и, как говорится,
«первой брадой опушенный». Немного дней потребовалось ему, чтобы захватить
Руселя, подобно безудержному потоку нахлынувшего на ромейские земли, и привести
в порядок восточные дела. Ведь он быстро соображал, что ему нужно делать, и еще
быстрее осуществлял задуманное.
О том, каким образом Алексей захватил Руселя, подробно рассказывает кесарь
во второй книге своей «Истории» [40] , я же
затрону эти события лишь в той мере, в какой необходимо для моего
повествования.
2. Как раз в это время из внутренних стран Востока явился с огромным войском
варвар Тутах [41] с целью опустошить ромейские
земли. Русель же, терпя поражение от стратопедарха, сдавал одну крепость за
другой; предводительствуя большим войском, имея великолепно вооруженных воинов,
он значительно уступал моему отцу Алексею в находчивости и решил поэтому
прибегнуть к следующему [42] . В конце концов,
оказавшись в совершенно отчаянном положении, он встречается с Тутахом,
домогается его дружбы и умоляет стать союзником.
Однако стратопедарх Алексей предпринимает на это ответный маневр: он еще
быстрее располагает к себе варвара и привлекает его на свою сторону речами,
дарами и всевозможными ухищрениями. Да, он был более, чем кто-либо другой,
находчив и способен отыскать выход из затруднительного положения. Самым
действенным способом расположить к себе варваров, говоря в общих чертах,
оказался следующий: «Твой султан [43] и мой
император, — передал Алексей, — дружны между собой. Этот же варвар Русель
поднимает руку на них обоих и является злейшим врагом того и другого. Совершая
постоянные набеги на владения императора, он понемногу захватывает какие-то
части ромейской территории и в то же время отнимает у Персидской державы те
земли, которые могли бы у нее сохраниться [44] .
Русель во всем действует искусно: сейчас он запугивает меня твоим войском [45] , а затем при удобном случае устранит меня и,
почувствовав себя в безопасности, повернет в другую сторону и поднимет руку на
тебя. Если ты послушаешь меня, то когда к тебе вновь явится Русель, схвати его
и за большое вознаграждение пришли ко мне в оковах. От этого, — продолжал
Алексей, — ты будешь иметь тройную выгоду: во-первых, получишь столько денег,
сколько никто {58} никогда не получал, во-вторых, завоюешь
расположение самодержца, благодаря чему достигнешь вершин счастья, а в-третьих,
султан будет очень доволен, так как избавится от могущественного врага, который
выступал как против ромеев, так и против турок».
Вот что сообщил через послов вышеупомянутому Тутаху мой отец, который
командовал в то время ромейским войском. Вместе с тем он отправил в
установленное время заложников из числа наиболее знатных людей и, обещав Тутаху
и его варварам значительную сумму денег, склонил их схватить Руселя. Вскоре они
сделали это [46] и отправили Руселя к
стратопедарху в Амасию. Однако деньги заставили себя ждать: ведь у самого
Алексея не было средств для расплаты, а император не заботился об этом. Деньги
не то чтобы шествовали, как говорится в трагедии [47] , замедленной поступью, а не появлялись вовсе. Тутах
обращался с настойчивыми требованиями, желая или получить обещанную сумму или
же забрать назад проданного им Руселя и позволить тому вернуться туда, где его
схватили. А у Алексея не было денег, чтобы заплатить за пленника.
Проведя целую ночь в тягостных раздумьях, он решил собрать необходимую сумму
у жителей Амасии. С наступлением дня Алексей, несмотря на трудности, созвал
всех граждан, особенно наиболее влиятельных и состоятельных [48] . Обращаясь главным образом к этим последним, он сказал:
«Все вы знаете, как этот варвар поступил со всеми городами Армениака [49] , сколько селений он разрушил, скольким людям
причинил невыносимые горести, сколько денег взыскал с вас. Сейчас
представляется случай, будь на то ваша воля, избавить вас от его злодейства.
Поэтому нельзя выпускать Руселя. Вы видите, что этот варвар с божьего
соизволения и моими стараниями находится в оковах. Однако пленивший его Тутах
требует платы. А у меня нет денег, ведь я нахожусь на чужбине, долгое время
воюю с варварами и истратил все, что имел. Если бы император не находился так
далеко и варвар немного подождал, я постарался бы получить из Константинополя
нужную сумму. Но раз уж, как вы сами понимаете, ничего этого сделать нельзя,
внесите плату сообща, а император возвратит через меня все, что вы дали». Не
успел он кончить, как его слова вызвали крики протеста, и среди подстрекаемых к
бунту амасийцев началось сильное брожение. Нашлись злокозненные и неугомонные
люди, сеятели смут, которые побуждали толпу [50] кричать и неистовствовать.
Поднялся большой шум: одни не хотели отпускать Руселя и подбивали толпу
схватить его, другие же, неистовствуя (та- {59} кова низкая
чернь!), хотели даже похитить Руселя и освободить его из оков. Видя такое
буйство народа, стратопедарх понял, в какое отчаянное положение он попал, но
тем не менее духом не пал, а, взяв себя в руки, жестами пытался водворить
молчание. Потратив немало времени, он с трудом успокоил их и, обращаясь к
толпе, сказал: «Я удивлен, о граждане-амасийцы, что вы не замечаете козней тех,
кто обманывает вас, покупает собственное благополучие ценой вашей крови и
постоянно причиняет вам величайший вред. Какой вам прок от тирании Руселя —
одни убийства, увечья, отсечения ног и рук? Те же, кто все это устроил, одной
рукой оказывают услуги варвару и тем сохраняют в целости свое имущество, а
другой рукой получают дары императора, уверяя его, что не отдали варвару ни
вас, ни города Амасию; на самом деле им нет никакого дела до вас. Для того и
желают они установления тирании, чтобы, подольстившись к варвару, сохранить в
целости свое имущество да к тому потребовать титулов и даров от императора. А
случись переворот, они вновь останутся за сценой, а гнев направят против вас.
Если вы мне доверяете, пошлите-ка вы подальше тех, кто побуждает вас к
волнению, расходитесь по домам. Обдумав мои слова, вы поймете, кто вам желает
добра».
3. Выслушав Алексея, они в мгновение ока [51] изменили свое мнение и разошлись по домам. Однако
стратопедарх знал, что чернь обыкновенно в решающий момент меняет свое мнение,
тем более если ее подстрекают дурные люди; он боялся, как бы в злом умысле
против него жители не явились ночью и не выпустили Руселя на волю, освободив
его из-под стражи и разбив оковы. И так как у Алексея не было достаточно войск,
чтобы с ними бороться, он изобретает достойную Паламеда [52] хитрость. Он сделал вид, что ослепляет Руселя. Кельта
распростерли на земле, и в то время как палач подносил к нему железо, Русель
выл и стонал словно лев рыкающий. Все это было только видимостью удаления глаз:
тому, кто играл роль ослепляемого, было приказано стонать и вопить, а делающему
вид, что вырывает глаза, сурово смотреть на лежащего, совершать все со свирепым
выражением лица и изображать ослепление. Русель был ослеплен, не будучи
ослеплен, в народе же поднялся шум, и слух об ослеплении стал распространяться
повсюду. Это лицедейство побудило всех, как местных жителей, так и чужеземцев,
внести, наподобие пчел, свою долю в общий сбор. Цель выдумки заключалась в том,
чтобы те, кто отказывался дать деньги и замышлял вырвать Руселя из рук моего
отца Алексея, увидев {60} бесполезность своего замысла,
успокоились, а затем, после крушения их плана, подчинились воле стратопедарха,
дабы снискать его дружбу и избежать гнева императора. Захватив таким образом
Руселя, достославный стратиг содержал его как льва в клетке. Причем Русель
носил на глазах повязку в знак мнимого ослепления.
Алексей отнюдь не удовлетворился тем, что ему удалось сделать. Приобретя
славу, он не уклонился от других дел, но захватил многие другие города и
крепости и подчинил императору те из них, которые отпали во время мятежа
Руселя. Затем, повернув коня, он направился в царственный город. Очутившись в
городе своего деда [53] , он дал себе и всему
войску небольшой отдых от многочисленных трудов и свершил чудо наподобие того,
которое сотворил знаменитый Геракл с женой Адмета, Алкестидой [54] .
Когда племянник прежнего императора Исаака Комнина [55] и двоюродный брат Алексея Докиан [56] (человек высокого рода и положения) увидел Руселя,
носящего знаки своего ослепления и ведомого за руку, он, глубоко вздыхая и
заливаясь слезами, стал упрекать стратига в жестокости. Он стал порицать и
бранить Алексея за то, что тот ослепил благородного мужа и настоящего героя,
которого не следовало бы наказывать вовсе. На это Алексей ответил ему: «Дорогой
мой, сейчас ты услышишь о причинах ослепления». Вскоре он привел в небольшую
комнату Докиана и Руселя, снял повязку с лица пленника и показал Докиану
сверкающие как молнии глаза Руселя. Увидев это, Докиан был поражен и удивлен и
не знал что и подумать о столь великом чуде. Он стал прикладывать руки к
глазам, желая убедиться, не является ли то, что он видит, лишь сном,
волшебством или чем-нибудь еще в этом роде. Когда же Докиан узнал о
человеколюбии, проявленном его двоюродным братом по отношению к этому мужу, о
ловкости, которая у Алексея сочеталась с человеколюбием, он чрезвычайно
обрадовался, обнял Алексея, запечатлел на его лице множество поцелуев и
удивление сменилось у него радостью. Те же чувства испытали приближенные
императора Михаила, сам император и вообще все.
4. Затем император Никифор [57] , который
взял скипетр Ромейского государства, направил Алексея против Никифора Вриенния,
ибо тот привел в волнение весь Запад, возложил на себя диадему и провозгласил
себя императором ромеев [58] . Император Михаил
Дука был низложен и вместо короны и мантии надел на себя епископский подир и
эпомиду [59] . На императорском троне воссел
Вотаниат, который, как об этом будет {61} подробнее рассказано
в дальнейшем [60] , взял в жены императрицу
Марию [61] и стал управлять делами государства.
Однако Никифор Вриенний, который при императоре Михаиле был дукой Диррахия [62] , еще до вступления на престол Никифора стал
домогаться власти и задумал восстание против Михаила [63] . Мне нет нужды писать, каким образом и почему это
произошло: в сочинении кесаря говорится о причине восстания Никифора. Но
совершенно необходимо вкратце рассказать о том, как, используя Диррахий в
качестве опорного пункта, Никифор напал на все западные области, подчинил их
себе и как он был сам взят в плен. Тех, кто желает узнать подробности этой
истории, я отсылаю к сочинению кесаря.
Вриенний в совершенстве владел военным искусством, происходил из очень
знатного рода, был высокого роста, имел красивое лицо и превосходил окружающих
силой своего ума и крепостью рук. Никифор был вполне достоин императорской
власти. Он обладал такой силой убеждения и такой способностью одним взглядом и
одним словом привлекать к себе людей, что все единодушно, как военные, так и
гражданские, уступили ему первенство и сочли его достойным власти над Востоком
и Западом. Жители всех городов встречали приближающегося Никифора с
распростертыми объятиями и с рукоплесканиями провожали его до следующего
города. Все это взволновало Вотаниата, повергло в смятение его войско и привело
в замешательство все государство [64] . Было
решено послать против Вриенния моего отца Алексея Комнина с находившимся в его
распоряжении войском, который незадолго до того был назначен доместиком схол [65] . Действительно, в этих областях дела
Ромейской империи находились в крайне тяжелом состоянии. Восточные войска были
разбросаны по разным местам, а турки расширили свои владения и заняли почти всю
территорию, расположенную между Эвксинским Понтом и Геллеспонтом, между
Эгейским и Сирийским морями, Саросом и другими реками, особенно теми, которые
протекают по Памфилии и Киликии и впадают в Египетское море [66] .
В таком положении находились восточные войска, на Западе же к Вриеннию
перешло столько воинов, что у Ромейской империи сохранилось только
малочисленное войско. В ее распоряжении оставались некоторые «Бессмертные» [67] , лишь совсем недавно взявшие в руки мечи и
копья, немногочисленные хоматинцы [68] и
кельтское войско [69] , численность которого
значительно сократилась.
Дав моему отцу Алексею такое войско и пригласив союзников-турок [70] , император приказал ему выступить и начать
{62} войну с Вриеннием; впрочем он больше полагался на ум и
военное искусство полководца, нежели на его войско. Алексей не стал ожидать
союзников, а услышав, что враг быстро наступает, хорошо вооружил себя и своих
воинов и выступил из царственного города. Достигнув Фракии, он разбил лагерь
без рвов и частокола у реки Алмира. Узнав, что Вриенний расположился на
равнинах Кидокта, он предпочел, чтобы оба войска — его и противника —
находились на значительном расстоянии друг от друга. Алексей не поставил свое
войско лицом к лицу с вражеским, ибо не хотел дать противнику увидеть, в каком
состоянии оно находится. Алексею предстояло во главе небольшого числа воинов
вступить в бой с многочисленным войском, вести в бой неопытных в военном деле
людей против опытных воинов. Поэтому, оставив мысль о смелом и открытом
нападении, он замыслил исподтишка похитить победу.
5. Мое повествование подошло к моменту сражения этих двух храбрых мужей [71] : Вриенния и моего отца Алексея (ни один не
превосходил другого мужеством, ни один не уступал другому опытностью). Теперь,
когда противники установили боевые порядки своих войск, следует рассмотреть
судьбу битвы. Оба мужа были прекрасны и благородны, их сила и опытность как бы
находились в равновесии; нам же следует посмотреть, куда судьба склонила чашу
весов. Вриенний, полагаясь на военную мощь, рассчитывал, кроме того, на свою
опытность и хорошее расположение боевых порядков, что же касается Алексея, то
он почти не надеялся на войско и полагался лишь на силу своего искусства и
военные хитрости.
И вот оба полководца увидели друг друга и поняли, что уже пришел час битвы.
Узнав, что Алексей Комнин закончил продвижение и разбил лагерь в Калавре,
Вриенний выступил против него. Свое войско он расположил таким образом. Он
выстроил воинов на правом и левом флангах, поручив командование правым своему
родному брату Иоанну [72] . На этом фланге
находилось пять тысяч воинов: италийцы, солдаты из отряда знаменитого Маниака [73] , фессалийские всадники и большая группа
воинов этерии [74] . Левым же флангом командовал
Катакалон Тарханиот [75] , который имел в своем
распоряжении три тысячи хорошо вооруженных македонцев и фракийцев. Сам же
Вриенний командовал центром фаланги, который состоял из македонцев, фракийцев и
цвета всей знати [76] .
Все они сидели верхом на фессалийских конях [77] , их железные латы и шлемы на головах сверкали, кони
поводили ушами; бряцание щитов, блеск щитов и шлемов наводили
{63} ужас. Находившийся в середине Вриенний, как Арей или
древний гигант, на целый локоть возвышался над всеми, вызывая своим обликом
изумление и страх. Вне строя, примерно на расстоянии двух стадий, расположились
союзники — скифы [78] , вооруженные
по-варварски. Был отдан приказ: после того как покажется противник и труба
призовет к битве, скифам тотчас атаковать врага с тыла и изматывать его
непрерывным дождем стрел; остальным, плотно сомкнутым в ряды, всей тяжестью
обрушиться на врага. Такой приказ отдал Вриенний своим войскам. Тем временем
мой отец Алексей Комнин осмотрел местность и часть войска поместил в лощинах, а
часть — лицом к лицу с войском Вриенния. Приготовив к бою обе части войска —
спрятанную и стоявшую на открытом месте он окрылил словами и ободрил каждого
воина. Алексей приказал расположенному в засаде отряду, после того как он
окажется в тылу у противника, неожиданно напасть и всей силой ударить по
правому флангу врага. Так называемых бессмертных и некоторых кельтов он оставил
при себе и сам принял командование над ними. Над хоматинцами же и турками он
поставил начальником Катакалона [79] , приказав
ему обратить все внимание на скифов и отбивать их удары.
Так обстояли дела. Как только войско Вриенния приблизилось к лощинам, по
знаку моего отца Алексея с боевым кличем выскочили сидевшие в засаде воины.
Своим неожиданным натиском они привели в замешательство противника и, поражая и
убивая всех, кто попадался им под руку, обратили врагов в бегство [80] . Однако Иоанн Вриенний, брат военачальника
«воспомнив бурную силу», исполнился гнева, повернул коня, одним ударом поверг
наземь преследующего его воина — бессмертного, остановил отступающую фалангу,
выстроил ее и дал отпор врагу. Бессмертные в свою очередь бросились в
беспорядочное и безудержное бегство, а преследующие воины разили их.
Тем временем мой отец врезался в гущу врагов и, мужественно сражаясь,
одерживал верх везде, где только ни появлялся, ранил и убивал каждого, кто
подступал к нему. Алексей продолжал бешено сражаться, надеясь, что за ним
следуют воины, которые прикрывают его. Когда же Алексей увидел, что его фаланга
разбита и уже рассеяна, он собрал вокруг себя самых мужественных воинов (а было
их всего шестеро) и решил с обнаженными мечами пробиться к Вриеннию, дерзко
напасть на него, а если нужно, то и умереть вместе с ним.
Однако один из воинов, Феодот, человек, с детства находившийся в услужении у
моего отца, воспротивился этому наме- {64} рению и выступил
против такого рискованного замысла. И вот, переменив свое намерение, Алексей
решил отойти на некоторое расстояние от войска Вриенния; он собрал лучших из
обращенных в бегство воинов, построил их и принялся за дело. Но не успел мой
отец еще отойти, как скифы с боевыми кликами стали теснить хоматинцев
Катакалона. Они легко обратили их в бегство, а затем предались своему обычному
делу — грабежам. Таково скифское племя: не разбив до конца неприятеля, не
закрепив успеха, они, предаваясь грабежам, губят победу. И вот находившиеся в
арьергарде войска Вриенния слуги в страхе перед скифами смешались с боевыми
порядками. Непрерывный поток тех, кто бежал от скифов, вносил немалый
беспорядок в боевой строй, и значки [81] смешались друг с другом. Пока все это происходило, мой отец Алексей, который,
как я уже сказала, еще находился в расположении войска Вриенния, вдруг видит,
как один из конюшенных Вриенния ведет императорского коня, украшенного
пурпурной попоной и позолоченными бляхами; рядом же, согласно императорскому
ритуалу, бежит свита с ромфеями [82] .
Увидев это, Алексей спускает на лицо прикрепленное к шлему забрало и со
своими шестью воинами (о них уже шла речь) стремительно на них нападает. Он
повергает наземь конюшенного, захватывает императорского коня, захватывает
также и ромфеи и незаметно выходит из расположения вражеского войска.
Остановившись в безопасном месте, он послал громогласного глашатая, дал ему
коня с золотыми бляхами и ромфеи, которые телохранители держат по обе стороны
от императора, и приказал ему разъезжать по всему войску и кричать, что
Вриенний пал.
Это известие заставило собраться отовсюду и вернуться многих рассеявшихся
воинов великого доместика схол — моего отца, а других побудило к стойкости.
Воины как вкопанные остановились там, где их застал голос глашатая, обратили
назад свои взоры и были поражены неожиданным зрелищем. Что за странная была
картина! Головы коней были обращены вперед, лица самих всадников повернуты
назад, они не двигались вперед и не хотели повернуть назад, но были изумлены и
приведены в недоумение всем происходящим [83] .
Скифы же, мечтая о возвращении и находясь уже на пути домой, не собирались
продолжать преследование; очутившись вдали от обеих армий, они где-то блуждали
со своей добычей. Распространяемая глашатаем весть, что Вриенний схвачен и
убит, вдохнула мужество в недавних трусов и беглецов. Это известие казалось
достоверным благодаря тому, что повсюду показы- {66} вали коня с
императорскими знаками, а ромфеи, можно сказать, возвещали о том, что
находившийся под охраной Вриенний пал от неприятельской руки.
6. Затем судьба принесла следующее. К доместику схол Алексею подошел отряд
союзников-турок [84] . Узнав, что бой начался, и
желая выяснить, где находится враг, турки вместе с моим отцом Алексеем Комниным
поднялись на холм. Отец жестом указал им на неприятельское войско, а они
смотрели на врагов как с наблюдательного пункта. Дела же неприятелей обстояли
таким образом: сбившись в кучу, не соблюдая боевых порядков, они были настроены
беззаботно и считали себя вне опасности, словно победа была уже у них в руках.
Они пребывали в беспечности главным образом из-за того, что франки из отряда
моего отца, когда началось бегство, перешли к Вриеннию. Ведь когда франки
соскочили с коней и протянули Вриеннию правые руки, выражая этим, как это у них
в обычае, свою верность [85] , со всех сторон
стали стекаться воины, чтобы посмотреть на это зрелище. Как звук трубы,
распространился по войску Вриенния слух о том, что уже и франки покинули
архистратига Алексея и перешли к ним.
Видя, что враги сбились в кучу и что подошел новый отряд турок [86] , мой отец разбил войско на три части и
приказал двум из них засесть в назначенных местах в засаде, а третьему отряду
выступить против врагов. Такой план целиком принадлежал моему отцу Алексею.
Турки наступали, не построившись в фаланги, а разделившись на отдельные
отряды, находившиеся на известном расстоянии друг от друга. Каждому отряду было
приказано гнать коней на врагов и осыпать неприятеля дождем стрел. С ними
следовал и изобретатель этого маневра — мой отец Алексей, который собрал из
числа рассеявшихся столько воинов, сколько ему позволили обстоятельства. В этот
момент один из окружавших Алексея бессмертных, человек храбрый и дерзкий,
погнал вперед своего коня, вырвался из рядов и во весь опор понесся на
Вриенния. Он с силой вонзает копье в грудь Вриенния. Но тот быстро извлек меч
из ножен, обрубил копье, пока оно еще не успело впиться глубже, и со всего
размаха нанес удар ранившему его воину. Вриенний попал в ключицу и отсек руку
вместе со щитом.
Турки же, подходя один за другим, непрерывно осыпали войско тучей стрел.
Воины Вриенния были ошеломлены неожиданным натиском, однако, собравшись и
выстроив боевые порядки, они приняли тяжесть битвы, призывая друг друга к
мужеству. Турки и мой отец после недолгого боя с
против- {67} ником стали изображать, будто они мало-помалу
обращаются в бегство; постепенно заманивая врагов в засаду, они искусно
увлекали их за собой. Достигнув первой засады, они повернулись и лицом к лицу
встретили противника. По условному знаку из разных мест, словно рой ос,
высыпали находившиеся в засаде всадники. Боевыми кликами, шумом и непрерывной
стрельбой из луков они оглушили Вриенния и его воинов и ослепили их дождем
падающих отовсюду стрел. Воины Вриенния не смогли устоять (все были уже
изранены — и кони и люди), они склонили значок к отступлению и предоставили
врагу возможность наносить удары им в спину. Но Вриенний, хотя он был
чрезвычайно утомлен битвой и враг с силой теснил его, проявил мужество и
присутствие духа: направо и налево поражал он наступающих и одновременно умело
и мужественно руководил отступлением. По одну сторону от него бился брат, по
другую сын; геройски сражаясь, они казались тогда врагам настоящим чудом.
Конь Вриенния был утомлен и не мог ни бежать, ни преследовать, ибо до
полусмерти был загнан непрерывным бегом. Сдержав коня, Вриенний, как некий
отважный атлет, остановился, готовый к рукопашной схватке, и вызвал на бой двух
доблестных турок. Один из них бьет копьем, но не успевает еще нанести сильный
удар, как получает значительно более сильный удар от руки Вриенния. Вриенний
отрубил мечом турку руку, которая вместе с копьем скатилась на землю. Но второй
турок [87] , соскочив со своего коня, как
леопард бросился к лошади Вриенния, пристроился у крупа и, крепко ухватившись
за него, старался забраться на спину лошади. Вриенний вертелся, как зверь,
стремясь пронзить мечом турка. У него, однако, ничего не выходило, потому что
турок все время извивался за его спиной и избегал ударов. Когда же рука устала
разить пустоту, утомился и сам атлет, он отдал себя в руки врагов.
Схватив его и, можно сказать, завоевав этим величайшую славу, они доставляют
его Алексею Комнину, который, находясь недалеко от места пленения Вриенния,
строил фаланги своих воинов и варваров и побуждал их к битве. Сначала они
сообщили о пленении Вриенния через вестников, затем привели к стратигу его
самого, являвшего собой поистине страшное зрелище как в битве, так и в плену.
Получив таким образом в свои руки Вриенния, Алексей отправляет его к императору
Вотаниату. Алексей не коснулся глаз пленника. Не таков был Комнин, чтобы
преследовать своих противников, после того как они попали в плен: он считал,
что само их пле- {68} нение на войне вполне достаточное
наказание. Поэтому он относился к пленным с человеколюбием, дружелюбием и
уважением. Эти же чувства он выказал и Вриеннию. После пленения Вриенния
Алексей проехал вместе с ним значительное расстояние, а когда они прибыли в
место, называвшееся… [88] , Алексей, желая
добрыми надеждами вывести пленника из отчаяния, сказал: «Давай сойдем с коней,
посидим и немного отдохнем». Вриенний же, исполненный страха за свою жизнь, был
похож на безумного и не нуждался ни в каком отдыхе. Каким же иначе мог быть
человек, потерявший всякую надежду на жизнь? Тем не менее он сразу же
подчинился желанию стратига. Так раб, особенно если он пленен на войне, быстро
подчиняется любому приказанию.
И вот оба вождя спешились. Алексей, как в постель, улегся на зеленую траву,
а Вриенний положил голову на корни «высоковолосого дуба» [89] . Алексей заснул, а Вриенния, как говорится в сладостных
стихах, «ласковый сон не покоил» [90] . Подняв
глаза, он замечает висящий на ветвях меч; не видя кругом ни единой души,
избавляется от своего малодушия и, набравшись мужества, решает убить моего
отца. И его замысел был бы вскоре приведен в исполнение, если бы этому не
помешала высшая божественная сила, которая смягчила свирепость души Вриенния и
заставила его доброжелательно отнестись к стратигу. Я часто слышала, как отец
рассказывал об этом. Всякий может отсюда заключить, что бог, словно
драгоценность, охранял моего отца и предназначал его для более высокой участи,
желая с его помощью вновь возвысить ромейский скипетр. Если же после этого с
Вриеннием случилось нечто непредвиденное, то виной этому — приближенные
императора, мой же отец в этом неповинен.
7. Так окончился поход против Вриенния. Но великому доместику — моему отцу
Алексею — не суждено было вкусить покоя, а пришлось вступать в одно сражение за
другим. Борил [91] , варвар из числа наиболее
приближенных к Вотаниату людей, выйдя из города навстречу великому доместику,
моему отцу, принял у него Вриенния и сделал с ним то, что сделал [92] . От имени императора он приказывает моему
отцу выступить против Василаки, который также возложил на себя императорскую
диадему и после Вриенния неудержимо раздувал мятеж на Западе [93] . Василаки был мужем удивительным по своему мужеству,
храбрости, смелости и силе. Обладая тираническими наклонностями, этот человек
достигал высших должностей и титулов, одних домогаясь хитростью, другие
узурпируя. После свержения Вриенния он стал его преемником и принял на
{69} себя всю его власть. Начав с Эпидамна (это главный город
Иллирика), он подошел почти вплотную к городу фессалийцев [94] , все покоряя на своем пути; Василаки сам себя избрал и
провозгласил императором и вел куда ему заблагорассудится блуждающее войско
Вриенния. Не говоря уже о других его качествах, этот муж вызывал восхищение
своим ростом, силой рук, величественным выражением лица; такие достоинства
более всего привлекают грубый и воинственный народ. Ведь он не смотрит в душу
человека и не обращает внимания на его добродетель, но удовлетворяется
телесными достоинствами, восхищается смелостью, силой, быстротой бега и ростом,
считая, что этих качеств вполне достаточно для багряницы и диадемы.
Обладая этими достоинствами, Василаки имел также мужественную и неустрашимую
душу. Вообще, во всем его облике и поведении было что-то властное. У него был
громовой голос, приводивший в замешательство целое войско, а его крик был
способен кого угодно лишить мужества. Он был непобедим в речах и одинаково умел
побуждать воинов к битве и обращать их в бегство. Имея на своей стороне такие
преимущества и собрав вокруг себя непобедимое войско, этот муж начал поход и,
как я сказала, прибыл в город фессалийцев.
Мой отец, Алексей Комнин, со своей стороны снарядился на войну с ним как на
борьбу с огромным Тифоном [95] или сторуким
гигантом; призвав на помощь всю свою военную хитрость и храбрый дух, он
приготовился к встрече с достойным противником. Не отряхнув еще пыль прежних
битв, не смыв крови с меча и рук, он как страшный лев распалил свой гнев и
выступил против этого клыкастого вепря — Василаки. Алексей прибывает к реке
Вардар, как ее называют местные жители. Эта река стекает с гор, расположенных
вблизи Мезии, протекает через многие земли, разделяет на восточную и западную
половины земли вокруг Верии и Фессалоники и впадает в наше Южное море [96] . С большими реками случается следующее:
когда из-за наносов скапливается много земли, река, меняя свое прежнее ложе,
начинает течь в низкое место, старое ложе остается сухим, лишенным воды, а
новое в изобилии ею наполняется. Искусный полководец, мой отец Алексей заметил
пространство между двумя руслами: старым и вновь образовавшимся. Считая, что
река обезопасит его с одной стороны, он расположился около нее лагерем и, как
естественным рвом, воспользовался старым руслом, которое благодаря сильному
течению превратилось в глубокий овраг (оба русла находились друг от друга на
расстоянии не более двух- {70} трех стадий). Тотчас было всем
приказано в течение дня отдыхать, наслаждаться сном и давать коням достаточно
корма. Ведь с наступлением вечера им предстояло бодрствовать и остерегаться
неожиданного нападения противника.
Мой отец, я думаю, распорядился таким образом, ибо ожидал в тот вечер
наступления врагов. То ли он предчувствовал его благодаря своей многоопытности,
то ли по каким-то признакам догадывался о нем. Это предвидение посетило его
незадолго до событий. Предсказав ход событий, он не пренебрег необходимыми
мерами, но ушел из лагеря вместе со своими воинами, оружием, конями и всем
полагающимся для сражения. Он оставил там повсюду зажженные огни и одного из
своих приближенных Иоанникия [97] — человека
давно избравшего монашеский образ жизни; ему он доверил свою палатку,
продовольствие, которое вез с собой, и прочее имущество. Сам же Алексей, отойдя
подальше, остановился вместе с вооруженным войском, ожидая развертывания
событий. Он добивался, чтобы Василаки, увидев зажженные повсюду огни и
освещенную палатку моего отца, решил, что Алексей отдыхает там и потому его
легко будет схватить и взять в плен.
8. Мой отец Алексей не обманулся, как я сказала, в своем провидении.
Василаки вместе с многочисленными конниками и пешими воинами неожиданно подошел
к тому месту, где, как он думал, был расположен лагерь. Увидев повсюду
освещенные шатры, а также сияющую светом императорскую палатку, он стремительно
с громким устрашающим криком врывается в нее. Так как в палатке не оказалось
того, кого он чаял найти, да и вообще из нее не вышел ни воин, ни стратиг (если
не считать нескольких жалких слуг), Василаки закричал еще громче: «Куда делся
картавый?» Он высмеивал дефект речи великого доместика. Вообще мой отец Алексей
говорил хорошо (не было другого такого прирожденного оратора в рассуждениях и
доказательствах) [98] , только при произнесении
звука «эр» его язык чуть-чуть запинался, хотя остальные буквы и произносил
плавно. Выкрикивая такие оскорбления, Василаки, начал розыски, перевернул
вверх дном все сундуки, походные кровати, утварь и даже самое ложе моего отца:
он искал, не спрятался ли где-нибудь там стратиг. Его взгляд неоднократно падал
на монаха Иоанникия. Мать в заботах о сыне вменила Алексею в обязанность во
всех походах держать при себе какого-нибудь почтенного монаха, а любящий сын
подчинялся материнской воле не только в детстве, но и в юношеском возрасте —
вплоть до женитьбы. Василаки, обыскав всю палатку, не прекратил, говоря словами
Аристофана, {71} «исследовать тайны Эреба» [99] и подверг Иоанникия расспросам о доместике. Так как тот
упорно утверждал, что Алексей заблаговременно ушел со своим войском, Василаки
понял, что он страшно обманут, и в полном отчаянии стал на разные лады кричать:
«О соратники, воины, нас обманули, враг снаружи!». Он еще и не кончил, как
перед покидающим лагерь противником предстал мой отец Алексей Комнин, который с
несколькими воинами быстро ехал впереди своего войска. Алексей увидел человека,
пытающегося привести в порядок фаланги (ибо большинство воинов Василаки
занялись грабежом и хищениями; как раз на этом и строил тогда расчеты мой отец;
прежде чем они успели собраться и встать в боевой порядок, великий доместик как
неожиданное бедствие предстал перед ними). Итак, увидев человека,
устанавливающего фаланги и приняв его то ли по росту, то ли по блеску оружия (в
его латах отражалось сияние звезд) за Василаки, Алексей подъехал к нему и
быстро нанес удар. Рука, державшая меч, тотчас же упала на землю, и это привело
всю фалангу в сильнейшее замешательство. Этот человек был не Василаки, но один
из наиболее храбрых людей его войска, ничем не уступающий в мужестве самому
Василаки.
Затем, с силой обрушившись на врагов, Алексей осыпал их стрелами, наносил
раны копьем, издавал боевые кличи и в ночной темноте вносил замешательство в
ряды противника. Человек трезвого ума и ясной мысли, он принял в расчет все:
место, время, оружие, и надлежащим образом использовал это для победы. Алексей
опережал бегущих в разные стороны и в общей суматохе отличал врагов от друзей [100] . Некий каппадокиец, по имени Гул,
преданный слуга моего отца, человек мужественной руки и воинственного духа,
увидел Василаки, мгновенно узнал его и ударил по шлему. Однако с ним случилось
то, что произошло с Менелаем в битве с Александром [101] : его меч, «в три иль четыре куска раздробившися, пал из
десницы», в его руке осталась одна только рукоять. Увидев Гула, стратиг назвал
его трусом и стал порицать за то, что тот без меча. Но воин, показав оставшуюся
у него рукоять меча, смирил гнев великого доместика.
Другой же воин, македонец по имени Петр Торник [102] , ворвавшись в гущу врагов, убил многих из них. Между тем
фаланга двигалась, не имея представления о том, что творится: сражение велось в
темноте, и воины не могли видеть происходящего. Комнин то налетал на еще
сохранившие порядок отряды противника, то возвращался к своим. Он торопил их
опрокинуть тех воинов Василаки, которые еще держались {72} в
строю, и посылал гонцов к отстающим, приказывая им без проволочек двигаться
вперед и прибыть к месту боя.
В это время какой-то кельт из числа воинов великого доместика, говоря
коротко, мужественный воин, исполненный духа Арея, заметил, как мой отец с
обнаженным, дымящимся кровью мечом в руке выбирается из гущи врагов и, приняв
его за противника, стремительно напал на него и ударил копьем в грудь. И он
наверняка выбил бы стратига из седла, если бы Алексей не уселся покрепче и не
окликнул воина по имени, угрожая тотчас же отрубить ему мечом голову. Кельт
сохранил себе жизнь, оправдавшись лишь тем, что не узнал полководца в ночной
темноте и сумятице битвы.
9. Вот такие дела совершил той ночью доместик схол вместе со своими
немногочисленными воинами. Как только забрезжил дневной свет и солнце выглянуло
из-за горизонта, начальники отрядов Василаки всеми силами стали стараться
собрать покинувших битву и занятых добычей воинов. Со своей стороны, великий
доместик, построив войско, вновь выступил против Василаки. Издали заметив
некоторых покинувших войско людей Василаки, воины доместика с силой набросились
на них и одних обратили в бегство, других пленили и привели к Алексею.
Тем временем брат Василаки Мануил [103] взошел на холм и стал ободрять войско, громко крича следующее: «Сегодня день
Василаки, его победа!». Некто по имени Василий, по прозвищу Куртикий [104] , близкий друг того Никифора Вриенния, о
котором уже упоминалось в повествовании, человек чрезвычайно воинственный,
выбежав из рядов войска Комнина, стал подниматься на холм. Мануил Василаки
извлекает меч из ножен и во весь опор устремляется к нему. Куртикий же
схватывает не меч, а висевшую у седла палицу, ударяет ею по шлему Мануила и
тотчас сбрасывает его с лошади; затем Куртикий связал и поволок его как добычу
к моему отцу. Тут появился Комнин со своими отрядами, и при виде его остатки
войска Василаки после недолгого сопротивления, обратились в бегство. Теперь
Василаки бежал, а Алексей Комнин преследовал его. Когда они достигли
Фессалоники, жители этого города впустили Василаки, но тотчас заперли городские
ворота перед стратигом. Однако мой отец не отступился, не совлек с себя
доспехов, не снял шлема, не опустил с плеч щита, а напротив, расположился
лагерем и стал угрожать городу штурмом и разрушением.
Желая сохранить жизнь Василаки, он через посредство сопровождавшего его
монаха Иоанникия [105] , мужа,
знамени- {73} того своей добродетелью, предлагает Василаки мир,
заверяя, что не причинит ему никакого зла, если тот сдастся сам и сдаст город
Алексею. Василаки отверг это предложение, но фессалоникийцы, боясь, что город
будет захвачен и испытает бедствия, открыли Комнину путь в город.
Василаки, узнав о том, что сделала толпа, переходит в акрополь [106] и из него совершает набеги на город [107] . Он не прекратил боевых действий, хотя
доместик и гарантировал ему безопасность. И в тяжких обстоятельствах, в беде
проявил себя Василаки настоящим героем. Он не желал поступиться даже малой
толикой своей доблести, пока жители и стражи акрополя сообща насильно не
изгнали его оттуда, не схватили и не выдали великому доместику.
Алексей тотчас же сообщил императору о пленении Василаки, на короткое время
задержался в Фессалонике и, устроив там все дела, покрытый славой победителя,
отправился в обратный путь. Между Филиппами и Амфиполем [108] посланцы императора встречают моего отца и, вручив ему
императорскую грамоту, забирают Василаки. Отведя его к местечку под названием
Хлебина [109] , они вблизи находящегося там
источника вырывают ему глаза [110] . С тех пор
до настоящего времени этот источник называется именем Василаки. Таков был
третий подвиг, который совершил этот новый Геракл — великий Алексей, до того
как стал императором. Ведь не греша против истины, можно назвать Василаки
Эриманфским вепрем, а моего храбрейшего отца — Гераклом [111] . Таковы были успехи Алексея Комнина до вступления на
трон. В награду за все это он получил от императора титул севаста [112] и был провозглашен севастом синклитом.
10. Телесные недуги, как мне кажется, иногда развиваются от внешних причин,
а иногда причины болезней коренятся в самом организме. Часто мы считаем
источником горячки неровность климата и плохое качество пищи, в других случаях
мы виним испорченность наших жизненных соков. Точно так же и в то время
причиной появления губительных язв — упомянутых мною людей (я имею в виду
руселей, василаки и все множество тиранов) — иногда была порочность ромеев,
иногда же судьба приносила неодолимое зло и неизлечимую болезнь в виде
иноземных тиранов извне. Так это было с известным своей склонностью к тирании
хвастуном Робертом, которого породила Нормандия [113] , взрастили и воспитали всевозможные пороки.
Ромейское государство само навлекло на себя такого врага и дало ему повод
для войны. Этим поводом явился совсем {74} не подходящий для
нас брачный контракт с чужеземкой и варваркой, а особенно беззаботность
властвовавшего тогда Михаила, связанного нитями родства с Дуками [114] . Пусть никто не возмущается, если я
порицаю кого-либо из своих кровных родственников (ведь и я принадлежу к этому
роду со стороны матери) [115] , ибо я решила
прежде всего писать правду, а что касается этого человека, то я лишь выразила
всеобщее осуждение [116] . Упомянутый
самодержец Михаил Дука обручил своего сына Константина с дочерью этого варвара.
Поэтому и разразилась война. В свое время я поведаю об императорском сыне
Константине, о соглашении, касающемся его женитьбы, и вообще о брачном
контракте с варваркой, а также о красоте Константина, о его росте и о том,
каким он был по своим природным качествам [117] . Я сделаю это, когда оплачу свою судьбу, сразу же после
рассказа об этом браке, о поражении всей варварской армии и гибели норманнских
тиранов, которых Михаил по своему неразумию обратил против Ромейского
государства [118] . Прежде, однако, следует мне
вернуться назад и рассказать о Роберте, какого он был рода и звания и до какой
степени могущества и на какую высоту подняло его течение событий или, чтобы
выразиться более благочестиво, куда вознесло его провидение, снисходительное к
его злокозненным стремлениям и коварству [119] .
Этот Роберт происходил из Нормандии, был человеком незнатного рода [120] , властолюбивого характера и мерзкой души [121] . Он был доблестен, весьма ловко домогался
богатства и могущества знатных людей, действовал упрямо и, несмотря ни на какие
препятствия, преследовал свою цель. Он был большого роста — выше самых высоких
людей, у него была розовая кожа, белокурые волосы, широкие плечи… глаза [122] — только что огонь не искрился из них. Его
фигура отличалась изяществом там, где ей полагалось раздаваться вширь, и
обладала хорошими пропорциями в узких местах. Этот муж, как я не раз слышала от
многих людей, был идеального сложения с головы до пят. А его голос! Гомер
говорил об Ахилле, что услышавшим его крик казалось, будто шумит целая толпа.
Крик же этого мужа, как рассказывают, обращал в бегство многие тысячи. Будучи
человеком такого положения, таких физических и душевных качеств, он,
естественно, не терпел никакого порабощения и никому не подчинялся. Таково,
говорят, свойство великих натур, если даже они происходят из низкого
звания.
11. Таким был этот человек; не вынося над собой никакой власти, он вместе с
несколькими всадниками (всего их {75} было пять конных и
тридцать пеших) покинул Нормандию [123] . Выйдя
за пределы отечества, он обосновался в нагорьях, пещерах и горах Лонгивардии [124] , во главе разбойничьего отряда нападал на
путников и захватывал коней, имущество и оружие. Начало его жизни
ознаменовалось потоками крови и многочисленными убийствами.
Находясь в областях Лонгивардии, он привлек к себе внимание Вильгельма
Маскавела [125] , который в то время управлял
большой частью прилегающих к Лонгивардии земель. Ежегодно получая оттуда
большие доходы и содержа на них значительные военные силы, Маскавел был
знаменитым военачальником. Разузнав о Роберте, о том, что тот собой
представляет (я имею в виду его душевные и телесные качества), Маскавел
необдуманно приблизил его к себе и обручил с ним одну из своих дочерей.
Маскавел скрепил эту брачную связь, восхищаясь природными качествами и военной
опытностью Роберта. Однако все вышло отнюдь не так хорошо, как он
предполагал.
Маскавел отдал зятю в качестве приданого город и сделал ему в знак уважения
ряд других подарков. Роберт же, вначале прикинувшись дружелюбным, затаил на
него злобу, замыслил восстание и увеличил свои военные силы: конницу — в три
раза, пешее войско — вдвое. С этого времени его дружелюбие стало постепенно
исчезать, и мало-помалу обнажалось его злонравие.
Роберт постоянно стремился дать или получить повод к ссоре. Он непрерывно
замышлял козни, из-за которых обычно возникали распри и войны. Так как
названный Вильгельм Маскавел намного превосходил его богатством и силой, Роберт
отказался от намерения вступить с ним в открытый бой и замыслил против него
гнусный умысел. Он внешне выказывает дружелюбие и изображает раскаяние, в то же
время тайно подготавливает против него страшный и коварный план, собираясь
захватить города и стать обладателем владений Маскавела. Прежде всего Роберт
просит его о мире и через послов предлагает лично встретиться для переговоров.
Маскавел же, который более всего на свете любил свою дочь, радуется
предложенному миру и назначает беседу на следующий день. Роберт извещает его о
месте, где они должны встретиться для беседы и заключить договор.
В этом месте расположены были один против другого два холма, одинаково
высоко поднимающиеся над долиной; между ними находилась болотистая местность,
поросшая всевозможными деревьями и кустарником. Там-то и устроил хитрец
Ро- {76} берт засаду. Он приказал четырем отважным вооруженным
воинам внимательно смотреть во все стороны и немедля бежать к нему, когда они
увидят, что он схватился с Вильгельмом. Закончив предварительные приготовления,
злодей Роберт оставил тот холм, который он показал Маскавелу как удобный для
переговоров, а себе облюбовал другой, куда и поднялся вместе с пятнадцатью
конными воинами и примерно пятьюдесятью шестью пешими. Построив их там, Роберт
поделился своим замыслом с наиболее храбрыми из воинов, а одному из них, чтобы
иметь возможность быстро вооружиться, приказал принести оружие: щит, шлем и
акинак. Четверым же, находящимся в засаде, Роберт настоятельно наказал, чтобы
они, едва увидев, как он схватился с Маскавелом, быстро бежали к нему.
В условленный день Вильгельм отправился заключить договор на вершину холма,
на то место, которое ему еще раньше показал Роберт. Увидев приближающегося
Маскавела, Роберт верхом поспешил к нему навстречу, радушно приветствовал и
принял весьма сердечно. Они оба остановились на склоне холма, немного ниже его
вершины, беседуя о том, что им предстояло сделать. Этот хитрец Роберт тянул
время, переходя в разговоре с одного предмета на другой, а затем сказал
Вильгельму: «Зачем мы утомляем себя, оставаясь на конях? Сойдем, сядем на землю
и спокойно поговорим обо всем необходимом». Наивный Маскавел послушался, не
подозревая о хитрости и о той опасности, которой он подвергается. Увидев, что
Роберт сошел с коня, он и сам сделал то же самое, оперся локтем о землю и вновь
вступил в беседу. Роберт согласился впредь быть верным слугой Маскавела и
назвал его своим благодетелем и господином. Воины Маскавела видели, как оба они
сошли с коней и возобновили беседу. Некоторые из воинов, страдая от жары и
недостатка пищи и питья (было лето, когда солнечные лучи прямо падали на
голову, и жара стояла невыносимая), сошли с коней, привязали их к ветвям
деревьев и улеглись на землю, отдыхая в тени коней и деревьев, другие же
отправились домой.
Так они поступили. Но этот хитрец из хитрецов Роберт, который все подготовил
заранее, внезапно набрасывается на Маскавела — его взор, прежде спокойный, стал
гневным — и ударяет его своей смертоносной рукой. Роберт набросился на
Маскавела, и Маскавел набросился на Роберта. Он поволок Маскавела, и тот
поволок его, и оба они покатились вниз по склону. Увидев их, четверо сидящих в
засаде воинов выскочили из болота, подбежали к Вильгельму, крепко связали его
{77} и бросились к стоящим на другой вершине всадникам
Роберта, а те уже и сами скакали к ним вниз по склону. Сзади их преследовали
воины Вильгельма. Тем временем Роберт садится на коня, надевает шлем, хватает
копье и угрожающе потрясает им; прикрывшись щитом и обернувшись, он ударяет
копьем одного из воинов Вильгельма, который от удара сразу же испускает
дух.
Роберт отразил натиск конницы своего тестя и не дал ей прийти на помощь
(остальные, увидев, что сверху на них несутся всадники Роберта и им помогает
сама местность, тотчас показали тыл). И вот, после того как Роберт отразил
натиск конницы Маскавела, последнего как пленника препровождают в оковах в ту
самую крепость, которую он отдал в приданое дочери, когда обручал ее с
Робертом. Город получил тогда своего властителя заключенным под стражу, поэтому
и стал соответственно именоваться Фрурием [126] .
Нелишне рассказать и о жестокости Роберта. Захватив Маскавела, он в первую
очередь лишил его всех зубов, требуя за каждый из них большую сумму денег и
допрашивая, где эти деньги спрятаны. А так как Роберт, не переставая, вырывал
зубы, пока все не выведал, Маскавел лишился как зубов, так и денег. Затем взор
Роберта упал на глаза тестя; раздосадованный тем, что тот зрячий, он ослепил
его [127] .
12. И вот он стал властителем всех владений Маскавела. С каждым днем
увеличивалось его могущество, росло властолюбие. Роберт присоединял к уже
завоеванным городам новые города, а к имеющимся богатствам — новые богатства. В
короткое время достиг он герцогской власти и был провозглашен герцогом всей
Лонгивардии [128] , что возбудило всеобщую
зависть. Роберт же, будучи человеком трезвого ума, использовал против своих
противников то лесть, то дары и таким образом успокоил волнение толпы и искусно
унял зависть знати. Прибегая в некоторых случаях и к оружию, он захватил всю
власть над Лонгивардией и соседними с ней землями. Роберт постоянно помышлял о
расширении своего владычества и мечтал о ромейском троне. И вот, выставляя в
качестве предлога, как я говорила, свое свойство с самодержцем Михаилом, он
начал войну с ромеями. Я уже имела случай сказать [129] , что император Михаил, не знаю с какой целью, обручил
своего сына Константина с дочерью тирана (ей дали имя Елены) [130] .
Вновь вспоминая этого юношу, я печалюсь душой, у меня мешаются мысли, и я
прерываю рассказ о нем, который хочу приберечь для подходящего случая. Об одном
только не могу я умолчать, если даже мои слова окажутся и не к месту:
кра- {78} сой природы и, если можно так выразиться, великолепным
творением божественных рук был этот юноша. Если кто-нибудь только видел его, то
говорил, что он отпрыск золотого века, о котором рассказывается в эллинских
мифах: такой поразительной красотой он обладал. По прошествии стольких лет,
вспоминая Константина, я готова разразиться слезами. Однако сдерживаю и
сохраняю их до более удобного случая, ибо не хочу, смешивая плач по усопшему с
историческим повествованием [131] , внести
путаницу в свою историю.
Этот юноша (о нем я уже говорила и здесь и в другом месте) родился до меня
и, прежде чем я появилась на свет, он, чистый и непорочный, стал женихом дочери
Роберта, Елены. Уже тогда в письменном виде был составлен договор, хотя он и не
имел силы и не выходил за пределы обещаний, ибо юноша еще не достиг
совершеннолетия [132] . Этот брачный контракт
был расторгнут, когда на престол вступил Никифор Вотаниат. Однако я отклонилась
от предмета своего повествования, и нужно вновь вернуться к тому месту, от
которого я отклонилась.
Роберт, выйдя из безвестности, стал знаменитым человеком, собрал вокруг себя
большое войско, замыслил сделаться ромейским самодержцем и стал изобретать
благовидные предлоги, чтобы поссориться с ромеями и начать войну против них.
Существуют две версии. Согласно первой, широко распространенной и достигшей
моих ушей, некий монах по имени Ректор выдал себя за императора Михаила, явился
к Роберту как к свату и стал жаловаться на свои несчастья [133] . Дело в том, что Михаил, который вслед за Диогеном взял
в свои руки ромейский скипетр, после недолгого правления был свергнут
восставшим против него Вотаниатом, постригся в монахи и позднее облачился в
епископский подир, китару, а если угодно, в эпомиду. Сделать это посоветовал
ему его дядя со стороны отца [134] , кесарь
Иоанн, который знал легкомыслие человека, находившегося тогда у власти, и
опасался, как бы с Михаилом не произошло чего-либо еще более страшного.
За Михаила и выдал себя этот упомянутый Ректор, или, как его можно назвать,
наглый выдумщик всевозможных каверз [135] . Он
является к своему мнимому свату Роберту и поет ему о несправедливостях, которые
якобы вытерпел, о том, как его свергли с императорского престола и как он дошел
до такого состояния, в каком его теперь видит Роберт. По этой причине он просил
варвара о защите. Он говорил о том, что прекрасная девушка Елена — невеста его
сына — осталась беззащитной и лишилась своего жениха. Он кричал, что его сын
{79} Константин и императрица Мария помимо своей воли, в
результате насилия перешли на сторону Вотаниата.
Этими речами возбудил он гнев варвара и сподвиг его на войну с ромеями.
Такая версия достигла моих ушей, и я не нахожу ничего удивительного в том, что
некоторые люди незнатного рода притворяются знатными и благородными по
рождению. В то же время мне прожужжали уши, сообщая вторую, более
правдоподобную версию: никакой монах не выдавал себя за императора Михаила и не
сподвиг Роберта на войну с ромеями, но все это выдумал сам Роберт — человек
весьма склонный к разного рода каверзам. Дело же было таким образом. Как
рассказывают, этот величайший негодяй Роберт давно уже вынашивал мысль о борьбе
с Ромейским государством и готовился к войне. Однако некоторые знатные мужи из
его окружения и даже его жена Гаита не давали Роберту вести несправедливые
войны, выступать против христиан [136] и
нередко сдерживали его, уже готового совершить нападение.
И вот, изыскивая благовидный предлог для войны, Роберт делится своими
тайными замыслами с несколькими мужами и посылает их в Котрону [137] с таким приказом: пусть, они найдут монаха, который бы
пожелал переправиться в Рим для поклонения храму великих апостолов —
покровителей города [138] , человека, вид коего
не выдавал бы его неблагородного происхождения, приветливо обойдутся с ним,
расположат к себе и доставят Роберту. После того как они отыскали упомянутого
уже Ректора, человека хитрого и непревзойденного в мерзости, они письменно
сообщают Роберту, находившемуся в то время в Салерно, следующее: к тебе явился
просить помощи твой свойственник Михаил, которого изгнали с престола (Роберт
сам приказал им отправить такое послание). Получив в свои руки письмо, он
тотчас же прочел его жене, а затем, собрав всех своих графов, показал письмо и
им, чтобы они не мешали ему, имеющему в руках такой благовидный предлог, начать
военные действия. Все сразу же согласились с его решением. Роберт принял
Ректора и вступил с ним в союз.
Затем Роберт разыгрывает все как на сцене и изображает, будто этот монах не
кто иной, как свергнутый с трона император Михаил, у него тиран Вотаниат
похитил жену, сына и все прочее, а самого же Михаила в нарушение права и
справедливости облачил в монашеское платье, сняв с него диадему. «А сейчас, —
заявил Роберт, — он пришел к нам как проситель». {80}
Так публично ораторствовал Роберт и, ссылаясь на свое свойство с Михаилом,
утверждал, что возвратит ему императорскую власть. Он ежедневно подчеркивал
свое уважение к монаху — мнимому императору Михаилу: уступал ему почетное
место, высокое кресло и оказывал большие почести. Роберт по-разному строил и
свои речи: то горевал о том, сколько пришлось вытерпеть его дочери, то
соболезновал свату по поводу обрушившихся на него несчастий, то подстрекал и
побуждал к войне окружавшие его варварские полчища, на все лады обещая варварам
кучи золота, которое, как он сулил, они отберут у ромеев.
Водя за нос всех — богатых и бедных, он покинул Лонгивардию, вернее, всю ее
вывел с собой и прибыл в Салерно — метрополию Амальфи [139] . Там он удачно уладил все дела своих остальных дочерей и
стал готовиться к войне. Две дочери были с ним, в то время как третья,
несчастная со дня своего обручения, находилась в царственном городе. Ее юный,
не достигший еще совершеннолетия жених боялся этого брака, как дети боятся
буки. Из дочерей Роберта одна была обручена с Раймундом, сыном графа Баркинона,
вторую он отдал замуж за не менее знаменитого графа Эбала [140] . Эти брачные контракты были заключены не без выгоды для
Роберта, ведь он всеми средствами собирал и сколачивал для себя войско, причем
пользовался для этой цели своим родом, властью, свойством и вообще
всевозможными способами, которые и не придумать.
13. В это время произошло нечто такое, о чем стоит рассказать, так как это
касается удачливости Роберта. Я считаю, что благополучному ходу дел варвара
очень способствовало то, что все западные правители воздерживались тогда от
нападения на него; судьба неизменно содействовала ему, помогая захвату власти и
во всем другом.
Римский папа [141] (его власть
могущественна и ограждена разноплеменными армиями), находясь в ссоре с
германским королем Генрихом [142] , решил
привлечь в качестве союзника Роберта, который стал к тому времени уже
знаменитым и достиг высшей степени своего могущества.
Ссора короля и папы возникла вот из-за чего: папа обвинял короля Генриха в
том, что тот жаловал церковные должности не даром, а за подношения, посвящая
иногда недостойных людей в сан епископа. Такие обвинения он выдвинул [143] . Германский же король со своей стороны
обвинил папу в тирании за то, что тот захватил апостольский престол без его
согласия. Он обратился к папе с наглыми речами и дерзко сказал: «Если папа не
покинет самовольно захваченного места, он будет оттуда {81} с
позором изгнан». Услышав такие речи, папа обратил свой гнев на послов [144] и сначала подверг их бесчеловечным пыткам,
а затем остриг им волосы и сбрил бороды: волосы — ножницами, бороды — бритвой.
После этих и других чудовищных злодеяний, превосходящих варварскую свирепость,
папа отпустил послов.
Я бы рассказала об этой свирепости, если бы меня, женщину, члена
императорской семьи, не удерживало чувство стыда. Это деяние недостойно не то
что епископа, а вообще человека, носящего христианское имя. Я чувствую
отвращение к замыслу этого варвара, не только к его поступку, и я осквернила бы
перо и бумагу, если бы по порядку рассказывала о его деянии. Незачем
доказывать его варварскую свирепость и то, что людские нравы с течением времени
становятся все более дерзкими и злыми. Достаточно уже того, что я не решаюсь
поведать даже о малой доле содеянного им. И это, о справедливость, сделал
священник, и это сделал первосвященник, и это сделал глава всей вселенной, как
его называют и каким его считают латиняне (это еще одно проявление их
наглости)! Ведь когда императорская власть, синклит и все управление оттуда
перешли к нам, в наш царственный город [145] ,
то вместе с ними перешла к нам и высшая епископская власть [146] . Императоры с самого начала предоставили эти привилегии
константинопольскому престолу, а Халкидонский собор установил первенство и
константинопольского епископа и подчинил ему диоцезы всего мира [147] .
Обида, нанесенная послам, была без всякого сомнения направлена против того,
кто их послал; не столько потому, что папа наказал послов, сколько потому, что
для надругательства над ними он сам изобрел новый способ. Этим поступком, мне
кажется, он хотел проявить свое презрение к королю и разговаривал с ним как
полубог с полуослом — мулом — через посредство подвергнутых издевательствам
послов. Папа, совершив это [148] и отправив в
таком виде послов к королю, развязал величайшую войну. А для того чтобы король,
соединившись с Робертом, не стал еще более грозным противником, папа спешит
предложить Роберту мир, хотя ранее и был расположен к нему отнюдь не
дружелюбно.
Узнав о том, что герцог Роберт прибыл в Салерно, папа выступает из Рима и
является в Беневент. Сначала они вели переговоры через послов, а затем
встретились друг с другом лично. Вот как это произошло: папа выступил со своим
отрядом из Беневента, Роберт с войском — из Салерно. Когда их войска оказались
на достаточно близком расстоянии друг от {82} друга, оба мужа
вышли из воинских рядов, встретились, обменялись клятвами и заверениями и
вернулись назад. Стороны приняли на себя такие обязательства: папа возводит
Роберта в сан короля и в случае необходимости предоставляет ему союзническую
помощь против ромеев; в свою очередь герцог поклялся по первому требованию
помогать папе [149] . Однако данные ими обоими
клятвы оказались пустыми: папа был весьма раздражен против короля и стремился к
войне с ним, а герцог Роберт с вожделением смотрел на Ромейское государство и,
как дикий вепрь, точил зубы и разжигал свой гнев против ромеев. Их обещания так
и остались словами: не успев дать друг другу клятвы, эти варвары сразу же их и
нарушили.
После этого герцог Роберт, пришпорив коня, поспешил в Салерно, а мерзкий
папа (я не могу назвать его иначе, помня о бесчеловечных издевательствах,
которым он подверг послов) со своей духовной благодатью и евангельским миром
всеми помыслами и силами устремился к междоусобной войне. Таков этот
миротворец и ученик миротворца! Он сразу же пригласил к себе саксонцев и
саксонских вождей — Ландульфа и Вельфа [150] ;
кроме других многочисленных обещаний сулил сделать их королями всего Запада и
таким образом привлек этих мужей на свою сторону [151] . С необычайной легкостью возлагал папа руку на голову
королей, пропуская, по-видимому, мимо ушей слова Павла: «Рук ни на кого не
возлагай поспешно» [152] . Ведь папа короновал
герцога Лонгивардии и возложил венцы на головы этих саксонцев.
И вот оба они, германский король Генрих и папа, подтянув свои войска,
выстроили их друг против друга. Когда рог дал сигнал к бою, сразу же ринулись
фаланги, и началось большое и длительное сражение. Оба войска так храбро
сражались и показывали такую выдержку под ударами копий и стрел, что равнина,
на которой они бились, в короткое время оказалась залитой морем крови убитых, а
оставшиеся в живых продолжали бой, плавая в крови. Некоторые же воины,
натыкаясь на трупы, падали и тонули в реках крови. Если действительно, как
говорят, в этой битве погибло более тридцати тысяч человек, то какие потоки
крови, должно быть, текли там, сколько земли было залито ею!
Пока саксонский вождь Ландульф участвовал в битве, обе стороны, как
говорится, сражались с одинаковым успехом. Но после того как он получил
смертельную рану и испустил дух, фаланги папы дрогнули и обратили тыл. Воины
бежали, обагренные кровью и покрытые ранами. Их гнал и теснил Генрих, который
продолжал преследование с еще большим пылом, {83} когда узнал,
что Ландульф пал от руки врага. Наконец Генрих остановился и приказал войску
передохнуть [153] . Затем он вновь вооружился и
поспешил к Риму с намерением осадить город. Тут папа вспоминает клятвы Роберта
и договор с ним и отправляет к нему послов с просьбой о союзнической помощи. В
это же самое время и Генрих, собираясь напасть на древний город Рим, через
послов просил союзничества Роберта [154] . Оба
они, добивающиеся одного и того же, показались Роберту забавными; королю он
ответил устно, папе иным образом — написал письмо.
Содержание письма было таково: «Великому первосвященнику и господину моему
Роберт, герцог милостью божией. Прослышав о наступлении на тебя врагов, я не
очень поверил этому слуху, ибо знаю, что никто не осмелится поднять на тебя
руку. Ведь кто, если только он не сошел с ума, выступит против столь великого
отца? Что же касается меня, то я, да будет тебе известно, приготовился к
тяжелейшей войне с народом, победить который очень трудно. Я собираюсь воевать
с ромеями, соорудившими трофеи в честь бесчисленных битв на суше и на море.
Тебе же я храню верность в глубине души и, когда будет нужно, докажу ее на
деле».
Таким образом отослал он послов обоих просителей: от одних он отделался этим
письмом, от других — обманчивыми словами [155] .
14. Я не обойду молчанием того, что свершил он, Роберт, в Лонгивардии,
прежде чем явился с войском в Авлон. Будучи вообще человеком властолюбивым и
жестоким, он в своем безумии уподобился тогда Ироду [156] . Не довольствуясь теми воинами, которые с давних пор
воевали вместе с ним и знали военное дело, он формирует новое войско, призывая
на службу людей всех возрастов. Со всех концов Лонгивардии и Апулии собрал он
старых и малых и призвал их к воинской службе. Можно было видеть, как мальчики,
юноши, старики, которые и во сне не видели оружия, облеклись тогда в доспехи,
держали щиты, неумело и неуклюже натягивали тетиву лука, а когда следовало
идти, валились ниц. Это было причиной неумолчного ропота, который поднялся по
всей Лонгивардии; повсюду раздавались рыдания мужчин и причитания женщин,
которые разделяли несчастия своих родственников. Одна из них оплакивала никогда
не служившего мужа, другая — неопытного в военном искусстве сына, третья —
брата, занимавшегося земледелием [157] или
каким-либо другим трудом. Как я сказала, Роберт безумствовал, как Ирод или даже
больше, чем Ирод, ибо последний обрушил свой гнев только на младенцев,
{84} а Роберт — и на детей, и на стариков. Хотя новобранцы
были совершенно необучены, Роберт, если можно так сказать, ежедневно упражнял и
муштровал их.
Это происходило в Салерно до прибытия Роберта в Гидрунт, куда он заведомо
выслал значительное войско, которое должно было ждать его, пока он не устроит
все свои дела в Лонгивардии и не даст надлежащие ответы послам [158] . Роберт, кроме всего прочего, сообщил папе о том, что
приказал своему сыну Рожеру [159] , которого
вместе с его братом Боритилом [160] назначил
правителем всей Апулии, тотчас явиться и оказать необходимую помощь, если
только римский престол призовет их на борьбу с королем Генрихом [161] . Боэмунду же — младшему из своих сыновей [162] — он приказал с огромным войском
вторгнуться на нашу территорию в районе Авлона. Боэмунд был во всем подобен
своему отцу, обладая такой же, как и он, смелостью, силой, мужеством и
неукротимым духом; он вообще был копией своего отца, живым слепком его
природы.
Боэмунд тотчас с угрозами в неудержимом порыве, как молния, напал на Канину,
Иерихо и Авлон и, непрерывно сражаясь, грабил и сжигал прилежащие области. Это
был воистину едкий дым, предшествующий огню, пролог штурма перед великим
штурмом. Их обоих — отца и сына — можно было бы назвать саранчой и гусеницами,
ибо все, что оставалось от Роберта, съедал и пожирал его сын Боэмунд [163] . Повременим, однако, переправлять Роберта
в Авлон: расскажем сначала о его деяниях на противоположном берегу.
15. Отправившись в путь, Роберт прибывает в Гидрунт и проводит там несколько
дней в ожидании своей жены Гаиты [164] , ибо и
она обычно воевала вместе с мужем и в доспехах представляла собой устрашающее
зрелище. Когда она явилась, Роберт заключил ее в свои объятия и, вновь выступив
со всем войском, прибыл в Бриндизи — самый хороший порт во всей Япигии [165] . Он остановился там и с нетерпением ждал,
когда соберется все войско и прибудут все корабли: грузовые и большие боевые
суда, на которых он решил переправиться на противоположный берег.
Находясь еще в Салерно, Роберт отправил одного из придворных — Рауля [166] к императору Вотаниату, сменившему к тому
времени на престоле самодержца Дуку. Роберт с нетерпением ожидал ответа
Вотаниата, которому он через посла высказал свое недовольство и выставил
благовидные предлоги для предстоящей войны. Они заключались в том, что
Вотаниат, как я уже сообщала, разлучил с женихом дочь Роберта,
обру- {85} ченную с императором Константином, которого Вотаниат
лишил власти; поэтому Роберт изображал себя несправедливо обиженным и
утверждал, что готовится к защите.
Вместе с тем он отправил великому доместику и эксарху [167] западных войск (а им был мой отец Алексей) дары и письма с
предложением дружбы. В ожидании ответов Роберт оставался в Бриндизи. Но прежде
чем все войска были собраны и большинство кораблей выведено в море, явился из
Византия [168] Рауль, который не принес
никакого ответа на послание Роберта. Это еще сильнее разожгло гнев варвара, тем
более что Рауль стал приводить ему доводы против войны с ромеями. Вот его
главный довод: монах, состоящий при Роберте, — обманщик и шарлатан, который
только притворяется императором Михаилом, а вся его история — сплошная выдумка.
Рауль утверждал, что видел Михаила в царственном городе после его свержения с
престола, что он одет в темный плащ и живет в монастыре. Рауль собственными
глазами лицезрел свергнутого императора. Он рассказал также о событиях,
случившихся, как он слышал, в то время, когда он находился на обратном пути. А
именно: власть захватил мой отец (я расскажу об этом позже), который изгнал из
дворца Вотаниата, призвал к себе самого замечательного среди всех людей
подлунного мира — сына Дуки, Константина, и сделал его своим соправителем.
Рауль услышал об этом по дороге и рассказал Роберту с целью убедить его
прекратить подготовку войны. «На каком основании, — говорил он, — мы будем
воевать с Алексеем, если причиной несправедливости был Вотаниат, лишивший твою
Елену ромейского престола? Ведь зло, причиненное одними, не должно заставить
нас начинать вопреки справедливости войну против других, которые не сделали нам
ничего плохого. А ведь когда нет справедливой причины для войны, все впустую: и
корабли, и оружие, и воины, и военные приготовления».
Такие речи еще больше распалили Роберта. Он пришел в бешенство и готов был
избить Рауля. С другой стороны, этот подложный Дука, лжеимператор Михаил (мы
называли его Ректором) тоже был раздосадован и не мог сдержать своего гнева,
ибо был со всей очевидностью уличен в том, что он вовсе не император Дука, а
самозванец. Будучи и без того рассержен на Рауля за его брата Рожера [169] , перебежавшего к ромеям и сообщившего им о
подготовке войны, тиран таил злой умысел против Рауля и угрожал ему немедленной
казнью. Рауль не пренебрег возможностью бегства и отправился к Боэмунду, у
которого он нашел пристанище. {86}
Разыграл представление и Ректор, разразившись страшными угрозами по адресу
брата Рауля, перебежавшего к ромеям. Он бил себя рукой по бедру и во
всеуслышание вопил, обращаясь к Роберту: «Одного только я прошу: если я получу
власть и буду восстановлен на троне, отдай мне Рожера. И если я тотчас не
предам его мучительной казни и не распну посреди города, то пусть бог как
угодно покарает меня».
Рассказывая об этом, мне следует посмеяться над этими людьми, над их
безумием и легкомыслием, а особенно над тем, как они бахвалились друг перед
другом. Ведь для Роберта этот обманщик был предлогом, приманкой, как бы некоей
видимостью свояка и императора. Он показывал его по городам и призывал к
восстанию [170] тех, к кому приезжал и кого
мог убедить. В то же время он намеревался, если война пойдет успешно и удача
будет сопутствовать ему, поиздевавшись над Ректором, прогнать его в шею; ведь
после охоты приманка становится ненужной. Ректор же питался обманчивыми
надеждами, рассчитывал на то, что ему повезет и он получит власть, ибо такие
вещи нередко происходят совершенно неожиданно. Он рассчитывал крепко держать в
своих руках власть, ибо ромейский народ и войско, по его мнению, не допустили
бы до императорской власти варвара Роберта, которым Ректор намеревался пока
пользоваться как орудием для осуществления своих гнусных замыслов. Сейчас,
когда я вожу своим пером при свете лампады и представляю себе все это, я
начинаю улыбаться и на моих устах появляется усмешка.
16. Роберт стянул к Бриндизи все свои военные силы: корабли и воинов.
Кораблей было сто пятьдесят, количество воинов достигало тридцати тысяч [171] . На каждом корабле находилось по двести
воинов с оружием и лошадьми в расчете на встречу с вооруженными всадниками
противника на другом берегу. С такими силами Роберт должен был направиться к
Эпидамну, городу, который мы, по укоренившемуся ныне обычаю, называем
Диррахием.
В его намерения входило из Гидрунта переправиться к Никополю [172] , захватить Навпакт вместе с прилежащими
землями и находившимися вокруг крепостями. Но так как пролив между этими
пунктами был шире, чем между Бриндизи и Диррахием, он, выбрав более быстрый
путь и легкое плавание, предпочел [173] отплыть из Бриндизи [174] . Ведь стояла зима,
солнце двигалось к южным кругам и, приближаясь к созвездию Козерога, сокращало
продолжительность дня [175] . Даже если бы он
вышел из Гидрунта с началом дня, пришлось бы плыть ночью, и, может быть,
попасть в шторм. Чтобы избежать этого, Ро- {87} берт решил на
всех парусах отправиться из Бриндизи в Диррахий. Этим он сокращал длину пути,
так как Адриатическое море в том месте сужается. Он не оставил сына Рожера
наместником Апулии, как намеревался прежде. Не знаю по каким причинам, но он
переменил свое решение и взял его с собой. По пути к Диррахию Роберт снарядил
отряд, который напал на хорошо укрепленный город Корфу [176] и некоторые другие наши крепости и захватил их.
Ожидалось, что Роберт, взяв заложников из Лонгивардии и Апулии и обложив всю
страну денежными поборами и данью, прибудет в Диррахий.
Дукой всего Иллирика был тогда Георгий Мономахат [177] , назначенный на эту должность самодержцем Вотаниатом.
Раньше он отказывался от назначения и вообще не соглашался на исполнение этой
службы. В конце концов, однако, согласился из-за варваров-рабов самодержца (это
были скифы Борил и Герман), которые испытывали к нему ненависть, постоянно
оговаривали его перед самодержцем и возводили на него всякую напраслину [178] . Эти рабы до такой степени разожгли против
него гнев императора, что Вотаниат, обращаясь к императрице Марии, сказал: «Я
подозреваю в этом Мономахате врага ромейского государства».
Об этом услышал алан [179] Иоанн — лучший
друг Мономахата. Зная о ненависти скифов и их постоянных наветах, Иоанн явился
к Мономахату, передал ему слова как императора, так и скифов и советовал ему
позаботиться о своем спасении. Мономахат, будучи человеком умным, приходит к
императору, смягчает льстивыми словами его гнев и добивается службы в Диррахии.
Отправляясь в Эпидамн, он получил письменный указ о назначении на пост дуки [180] и так как эти самые скифы — Герман и Борил
— всячески старались ускорить его отъезд, на следующий день уехал из
царственного города в Эпидамн и в область Иллирика.
Однако около места под названием Пиги [181]
(там сооружен знаменитый среди храмов Византия храм моей госпожи
девы-богоматери) он встречается с моим отцом Алексеем. Они увидели друг друга,
и Мономахат начал взволнованно рассказывать великому доместику: изгнанником он
стал из-за Алексея и своей к нему дружбы; эти скифы Борил и Герман, которые на
все взирают с вожделением, обрушили на него всю силу своей завистливой
ненависти и изгоняют его под благовидным предлогом из круга близких и из милого
ему города. Он подробно изложил печальную повесть о том, как его оболгали перед
императором, и рассказал, что он вытерпел от этих рабов. Доместик Запада сделал
все возможное, чтобы утешить {88} Мономахата. Ведь Алексей
умел облегчать отягченные горестями души. В конце концов Мономахат сказал, что
бог будет их судьей, попросил Алексея не забывать их дружбу и отправился в
Диррахий, предоставив Алексею следовать в царственный город.
По прибытии в Диррахий Мономахат услыхал сразу две новости: о приготовлениях
тирана Роберта и о восстании Алексея. Он колебался и обдумывал свое положение,
внешне держался враждебно по отношению к обоим, но его замысел был гораздо
глубже, чем открытая вражда. Великий доместик письмом сообщил ему о событиях: о
том, что он опасался ослепления, что приготовлялось установление тирании и
поэтому он поднялся на борьбу с тиранами. Он потребовал, чтобы Мономахат
выступил на помощь другу и отправил ему средства, которые он только сможет
где-либо для него собрать. «Ибо, — писал Алексей, — мне нужны деньги, без
которых ничего нельзя сделать».
Мономахат денег не отправил, но ласково обошелся с послами и вместо денег
вручил им письма следующего содержания. Он поныне верен старой дружбе и обещает
хранить ее впредь. Что же касается просимых денег, то он и сам страстно желал
бы послать Алексею столько, сколько тому надо. «Но справедливая причина
удерживает меня от этого. Ведь если я сразу же подчинюсь твоим приказаниям, то
тебе самому покажется, что я поступил некрасиво и недоброжелательно по
отношению к императору, ведь я назначен императором Вотаниатом и поклялся верно
служить ему. Если же высший промысел возведет тебя на престол, то я, как и
прежде, буду тебе верным другом и преданным слугой».
Я решительно осуждаю Мономахата, который, набросав такой ответ моему отцу,
одновременно заискивал и перед ним (я имею в виду своего отца) и перед
Вотаниатом, вступил в еще более откровенные переговоры с варваром Робертом и
склонялся к открытому восстанию. Как это характерно для людских нравов,
изменчивых и меняющих окраску сообразно обстоятельствам! Для общего дела все
такие люди вредны, по отношению же к самим себе они весьма осмотрительны и
заботятся только о собственном благе, хотя и в этом большей частью не имеют
успеха. Однако конь исторического повествования свернул с дороги, вернем его,
вырвавшегося из узды, обратно на прежний путь.
Роберт, который и раньше горячо стремился переправиться на наш берег и
мечтал о Диррахии, теперь особенно загорелся этой идеей, душой и телом рвался
он к этой морской {89} экспедиции, торопил и речами подстрекал
воинов. Мономахат же, приняв такие меры, позаботился и о другом безопасном
убежище для себя. Письмами он добился дружбы эксархов Далмации Бодина и
Михаила [182] и подарками приобрел их
благосклонность. Этим он как бы отворил для себя разные двери, ибо, если его
надежды на Роберта и Алексея не оправдаются и оба они откажутся от него, он
тотчас же, как перебежчик, уйдет в Далмацию к Бодину и Михаилу. Ведь если
первые станут его врагами, то у него останется надежда и на Михаила и на
Бодина, к которым он приготовился перейти в том случае, если Алексей и Роберт
станут враждебно относиться к нему.
Но довольно об этом, пора уже обратиться к царствованию моего отца и
поведать, как и по каким причинам он вступил на престол. Ведь я решила
рассказать не только о том, что он совершил до вступления на престол, но и о
том, в чем он преуспел и в чем потерпел неудачу, будучи императором. И я сделаю
это, если даже на пути историка мне встретятся лишь одни промахи моего отца. Я
не буду щадить его как отца, если встречусь с какими-либо его неудачными
действиями. Но я и не буду обходить молчанием его успехи из боязни навлечь на
себя подозрение в том, что пишу о нем как дочь об отце. Ведь в обоих случаях я
нанесла бы ущерб истине.
Такова, как я неоднократно говорила выше, моя цель, а предметом моего
повествования является мой отец — император. Роберта оставим там, куда его
привел рассказ, и обратимся к императору, а войны и сражения с Робертом найдут
себе место в другой книге.
Книга II
1. Желающих знать, откуда происходил самодержец Алексей и какого он был
рода, я отсылаю к сочинениям моего кесаря [183] . Оттуда же можно почерпнуть сведения и об императоре
Никифоре Вотаниате.
Мануил — старший брат Исаака, Алексея и других детей Иоанна Комнина [184] (моего деда со стороны отца) — был
стратигом-автократором всей Азии; на эту должность он был назначен
царствовавшим ранее императором Романом Диогеном [185] . Что же касается Исаака, то он получил власть дуки
Антиохии [186] : оба они вели многочисленные
войны и соорудили немало трофеев в знак победы над противником. После них
стратигом-автократором был назначен мой отец Алексей,
кото- {90} рого царствовавший тогда Михаил Дука отправил против
Руселя [187] .
Император Никифор видел искусство Алексея в военных делах, до него дошли
слухи о том, как тот, находясь со своим братом Исааком на Востоке, несмотря на
юный возраст, участвовал во многих сражениях и показал себя доблестным воином;
знал он и о том, что Алексей одержал верх над Руселем. Поэтому Никифор так же
сильно, как и Исаака, полюбил Алексея; он прижимал к груди обоих братьев,
ласково смотрел на них, а иногда удостаивал совместной трапезы. Это
воспламенило против них зависть, особенно со стороны двух уже упоминавшихся
варваров-славян: я говорю о Бориле и Германе. Они злились, видя расположение
императора к братьям и то, что те остаются невредимыми под градом стрел
ненависти, которые они в них мечут при каждом удобном случае.
Хотя подбородок Алексея еще не покрылся первым пухом, император, видя
всесторонние успехи юноши, назначает его стратигом-автократором Запада и дает
ему почетный титул проедра. Уже достаточно было сказано о том, какие трофеи он
соорудил на Западе, скольких мятежников победил и доставил в плен к
императору.
Это-то и не нравилось рабам и еще более распаляло огонь их зависти. Они
недовольно ворчали, таили в себе злобу на братьев, часто доносили на них
императору, иногда порицали их открыто, иногда клеветали через подставных лиц;
они изо всех сил старались любыми способами уничтожить Комниных [188] . Очутившись в затруднительном положении,
Комнины решили привлечь на свою сторону слуг женских покоев и через них
добиться большей благосклонности императрицы. Ведь эти мужи обладали большим
обаянием и знали немало средств, чтобы смягчить даже каменные сердца. В этом
деле преуспел Исаак, которого еще раньше императрица избрала в мужья своей
двоюродной сестре [189] . Исаак отличался
необычайным благородством в речах и делах и был очень похож на моего отца. Его
дела шли хорошо, и Исаак горячо заботился о брате; насколько Алексей помогал
ему раньше в устройстве этого брака, настолько он стремился теперь не
допустить, чтобы его брат отдалился от императрицы. Говорят, Орест и Пилад [190] были такими друзьями и так любили друг
друга, что во время сражения не обращали внимания на наступающих на них врагов,
а защищали друг друга от нападающих; каждый спешил, подставив грудь, принять на
себя удары стрел, направленные на другого. Так же вели себя и Комнины. Каждый
из братьев стремился первым принять на себя все опасности, но в то же
{91} время награды, почести, короче говоря, все удачи,
выпадавшие на долю одного, другой считал своими собственными. Такую любовь
питали они друг к другу. Так позаботилось божественное провидение об
Исааке.
Прошло немного времени, и слуги женских покоев начинают убеждать императрицу
усыновить Алексея. Она соглашается с ними, и, когда в назначенный день оба
брата явились во дворец, императрица, по установившейся издавна для этих
случаев форме, усыновляет Алексея [191] .
Благодаря этому великий доместик западных войск избавился на будущее от многих
забот. С тех пор оба они часто являлись во дворец, совершали, как и полагается,
преклонение перед императором [192] и немного
погодя проходили к императрице. Это еще более разжигало зависть к ним. Комнины
имели много случаев убедиться в этом, боялись попасть в ловушку и лишиться
защиты. Поэтому они изыскивали средство, благодаря которому с божьей помощью
смогли бы обеспечить себе безопасность. Перебрав совместно с матерью много
различных способов, часто и подолгу размышляя об этом, они нашли единственный
путь, который, насколько это в силах человека, может привести к спасению: они
хотели, воспользовавшись благовидным предлогом, явиться к императрице и
раскрыть ей свою тайну. Нося в себе тайный замысел, они никому не открывали
своих намерений; они, как рыбаки, боялись спугнуть добычу раньше времени. Дело
в том, что Комнины задумали побег, однако остерегались рассказывать о нем
императрице, предполагая, что она из страха за императора и за них самих
поспешит сообщить об этом Вотаниату. Поэтому они отказались от этого замысла и
выработали новый план, ведь они умели весьма искусно пользоваться всеми
возможностями, которые были в их распоряжении.
2. Император, неспособный по старости иметь детей, боялся неизбежной смерти
и заботился о преемнике. В то время находился при дворе некий Синадин, уроженец
Востока; он происходил из знатного рода, был человеком красивой внешности,
глубокого ума и большой силы; Синадин был еще очень молод и ко всему приходился
родственником императору [193] . Предпочитая
этого человека всем другим, император намеревался оставить его преемником
престола и передать ему как отцовское наследство свою власть. Это были недобрые
намерения. Ведь император мог обеспечить себе безопасность до конца дней своих
и вместе с тем поступить по справедливости, оставив самодержавную власть сыну
императрицы Константину, которому эта власть принадлежала как наследство от
деда и отца. Этим он вызвал бы к себе еще большее доверие и
распо- {92} ложение императрицы. Однако старик забылся, замыслил
несправедливое и опасное деяние и сам призвал несчастье на свою голову.
Императрица услышала, как люди шептались об этом, и опечалилась, предвидя
опасность для своего сына. Находясь в отчаянии, она никому не открывала причину
своего горя. Это не укрылось от Комниных и, полагая, что настал удобный случай,
которого они искали, братья решили пойти к императрице. Начать беседу Анна
Далассина велела Исааку, а его брат Алексей должен был при этом присутствовать.
Когда они явились к императрице, Исаак обращается к ней со следующими словами:
«Ты выглядишь не так, как вчера и третьего дня, видно, госпожа, тебя обуревают
тяжелые раздумья, и ты словно ищешь, кому бы открыть свою тайну». Хоть и не
хотела она обнаружить свои заботы, все же с глубоким вздохом ответила: «Не
нужно задавать вопросы людям, живущим на чужбине [194] , ведь жизнь на чужбине сама по себе для них достаточный
источник страданий. Что же касается меня, то, увы, одна беда постигает меня
вслед за другой, и что еще ждет меня в ближайшем будущем!». Братья отошли в
сторону и больше не возобновляли своих речей; потупив взоры и сложив руки, они
постояли немного в задумчивости и, совершив обычное преклонение, в сильном
волнении отправились домой.
На следующий день они вновь приходят, чтобы поговорить с ней. Увидев, что
императрица смотрит на них веселее, чем прежде, они оба подходят к ней и
говорят: «Ты наша госпожа, мы твои преданные рабы, готовые ради твоей
царственности на все, что угодно: оставь заботы, которые удручают тебя и грызут
твою душу». Этими словами они приобрели доверие императрицы, сняли с себя
всякое подозрение и узнали ее тайну; ведь Комнины были людьми зоркими и
проницательными, способными из скупых речей извлечь затаенную в них мысль.
Братья тотчас приняли сторону императрицы, красноречиво и открыто объявили
себя ее доброжелателями и обещали ревностно содействовать ей всякий раз, когда
потребуется их помощь. Комнины с большой готовностью обещали ей, следуя
апостольской заповеди [195] , радоваться ее
радостям и принимать как свои ее печали. Они просили, чтобы императрица считала
их своими друзьями и земляками — людьми из одной с ней земли. К этому они
прибавили следующее: если ей самой или самодержцу поступит донос от
завистников, пусть Мария не скроет его, чтобы им невольно не попасть в западню
врагов. Об этом просили они императрицу и призывали ее не терять
{93} присутствия духа, говоря, что с божьей помощью они окажут
ей деятельную поддержку и благодаря их содействию ее сын Константин не лишится
власти. Комнины пожелали скрепить соглашение клятвами, ибо из-за завистников
нельзя было терять времени.
Братья избавились от великой печали, успокоились и с этого времени с более
веселыми лицами вели беседы с императором. Оба они, а особенно Алексей, умели
притворяться и скрывать тайный замысел. Зависть к ним разгоралась в огромный
пожар, но все наветы на них императору, благодаря заключенному ранее
соглашению, становились им известны. Комнины узнали, что двое этих
могущественных рабов [196] собираются
устранить их. Поэтому они перестали, как раньше, ходить во дворец вместе, а
каждый являлся в свой день. Это решение было мудрым и достойным Паламеда: если
один из них в результате тайных козней могущественных скифов был бы схвачен,
другой смог бы бежать, и не попали бы они оба в западни, расставленные
варварами.
Таково было их намерение, но развернувшиеся события опрокинули их
предположения, и Комниным удалось взять верх над теми, кто злоумышлял против
них. Как это произошло, ясно покажет дальнейшее повествование.
3. Когда турки овладели Кизиком, самодержец, узнав о взятии города, сразу же
призвал Алексея Комнина. Это был день, когда во дворец должен был идти Исаак.
Видя брата, вопреки их соглашению явившегося во дворец, Исаак подошел к нему и
спросил, что привело его туда. Алексей тотчас же изложил причину своего
прихода: «Потому, — сказал он, — что самодержец призвал меня». И вот они вдвоем
вступили во дворец и совершили обычное преклонение.
Так как приближалось время завтрака, император приказал им немного подождать
с делами и разделить с ним трапезу. Их разъединили, один сел по левую сторону
стола, другой — по правую, так что братья оказались друг против друга. Через
некоторое время, внимательно наблюдая за окружающими, они заметили, как те с
мрачным видом перешептываются между собой. Предположив, что рабы что-то
замышляют против них и что опасность уже близка, Комнины обменивались тайными
взглядами, не зная, что предпринять.
Братья давно ласковыми речами, знаками уважения и всяческим милостивым
обхождением расположили к себе всех слуг императора и даже повара заставили
приветливо смотреть на себя. К этому повару пришел один из слуг Исаака Комнина
и сказал; «Сообщи моему господину о захвате Кизика, {94} оттуда пришло письмо с известием об этом». Подавая кушанье на стол, повар
шепотом передал Исааку сообщение слуги. Исаак же в свою очередь, почти не
двигая губами, сообщил это известие брату. Алексей, человек наблюдательный и
горячий, на лету схватил это сообщение. Оба они вздохнули с облегчением,
избавившись от владевшего ими страха. Придя в себя, они стали размышлять о том,
какой держать им наготове ответ, если их кто-нибудь спросит о Кизике, и что
уместно посоветовать императору, если тот потребует их совета.
Пока братья раздумывали об этом, император, решив, что они ничего не знают,
сообщил им о взятии Кизика. Однако Комнины уже были готовы облегчить душевные
страдания императора, причиненные опустошением городов, и подняли павший дух
самодержца, утверждая, что город легко может быть возвращен, и внушая ему
добрые надежды. «Только, — говорили они, — пусть благоденствует твое
владычество, а завоевателей города постигнут в семь раз большие беды, чем те,
которые они сами причинили». Они привели в восхищение императора; отпустив
братьев с пира, он без забот провел остаток дня.
С этого времени Комнины вменили себе в обязанность являться во дворец и еще
более ублажать лиц, окружавших императора. Они старались не доставлять своим
противникам ни малейшего повода, не давать им никакого предлога для вражды;
напротив, они хотели всем внушить любовь к себе и заставить в мыслях и в речах
держать их сторону. Они старались еще больше расположить к себе императрицу
Марию и утверждали, что живут и дышат только ради нее.
Исаак, благодаря тому что был женат на сестре императрицы, мог весьма
свободно разговаривать с Марией. Равно и мой отец по праву кровного
родственника, а еще больше по причине славного усыновления, имел доступ к
императрице; при этом он не вызывал никаких подозрений и сводил на нет зависть
недоброжелателей. Для Алексея не являлись тайной ни ненависть к нему
рабов-варваров, ни чрезвычайное легкомыслие императора. Комнины старались не
потерять расположения императрицы и не сделаться, таким образом, добычей
врагов. Ведь легкомысленные нравы изменчивы и, как воды Еврипа [197] , подвержены приливам и отливам.
4. Рабы видели, что события развиваются вопреки их желаниям, что погубить
Комниных не так-то легко, ибо расположение к ним императора растет с каждым
днем. Поэтому, мысленно перебрав различные способы, они в конце концов избрали
новый путь. Какой же именно? Они собирались как- {95} нибудь
ночью, без ведома императора, призвать к себе Комниных, устранить их на
основании заведомо ложного обвинения и выколоть им глаза. Это не укрылось от
Комниных. После долгих размышлений братья пришли к выводу, что опасность
близка, и решили, что у них одна лишь надежда на спасение — восстание,
прибегнуть к которому вынуждают обстоятельства. Ведь что толку ждать, пока их
глаз коснется раскаленное железо, погасив в них свет солнца? Такая тайная мысль
засела им в душу.
Вскоре Алексей получил приказ ввести в город часть войска, которое должно
было выступить против агарян [198] , разоривших
Кизик (Алексей был тогда доместиком Запада). Воспользовавшись этим благовидным
предлогом, он письмами вызвал всех преданных ему военачальников вместе с их
войсками. Вызванные Алексеем военачальники поспешили в столицу. В то время
некий человек, по наущению одного из слуг, а именно Борила, явился во дворец и
спросил императора, в согласии ли с его волей великий доместик вводит все
военные силы в царственный город. Император тотчас вызвал к себе Алексея и
спросил, соответствует ли этот донос действительности. Алексей не отрицал того,
что часть войска собирается по его приказанию, но решительно отвергал, что все
оно целиком стекается со всех сторон в столицу. «Войско, — сказал он, —
расположено в разных местах, и его отряды, получив приказ, отовсюду движутся
сюда. Люди же, видя, как отряды прибывают из различных частей Ромейской
державы, были обмануты этим зрелищем и решили, якобы здесь по уговору
собирается все войско». И хотя Борил приводил много разных доводов против этих
слов, Алексей, который говорил убедительнее, склонил всех на свою сторону.
Герман же — человек простоватый — не слишком нападал на Алексея.
Так как их наветы на доместика не произвели впечатления на императора, рабы
выбрали безопасное время (дело было вечером) и стали готовить Комниным засаду.
Вообще рабы по природе своей враждебны господам, когда же козни против господ
им не удаются, они, приобретя власть, выступают против своих сотоварищей-рабов
и становятся невыносимыми. Что их нрав и характер именно таковы, Алексей Комнин
убедился на примере упомянутых рабов. Ведь они ненавидели Комниных отнюдь не
из любви к императору. Борил, как утверждали некоторые, сам мечтал о троне,
Герман же был его сообщником и ревностно помогал ему строить козни. Они
обсуждали друг с другом свои планы и способы привести их в исполнение
{96} и уже открыто высказывали то, о чем раньше говорили
вполголоса.
Их беседу подслушал один человек, родом алан, по сану магистр [199] , который издавна был близок к императору и
принадлежал к числу его домашних [200] . В
среднюю стражу ночи [201] он выходит из дворца,
бежит к Комниным и сообщает обо всем великому доместику. Некоторые же
утверждают, что магистр явился к Комниным отнюдь не без ведома императрицы.
Алексей приводит магистра к матери и брату. Выслушав это ужасное известие, они
решили сделать явным то, что до тех пор сохранялось в тайне, и с божьей помощью
позаботиться о своем спасении.
Когда через день доместик узнал, что войско подошло к Цурулу (это город,
находящийся во Фракии), он около первой стражи ночи является к Бакуриани [202] . Этот человек (говоря словами поэта, он
«ростом был мал, но по духу воитель великий» [203] ) происходил из знатного армянского рода. Алексей сообщает
ему обо всем: о ненависти рабов, об их зависти, о давно замышлявшихся против
Комниных кознях и об угрожающем им каждое мгновение ослеплении. Алексей
говорит, что не следует им как невольникам покорно переносить страдания, но
лучше, если нужно, погибнуть в мужественном бою. «Ведь именно так, — прибавил
он, — должны поступать великие духом».
Бакуриани выслушал все это. Он понимал, что обстоятельства не позволяют
медлить, что надлежит как можно скорее приступить к доблестным делам. Он сказал
Алексею: «Если завтра с рассветом ты выступишь отсюда, я последую за тобой и
рад буду стать твоим соратником. Если же ты отложишь выступление, знай, я сам
тотчас являюсь к императору и, немало не медля, расскажу ему о тебе и твоих
сообщниках». На что Алексей: «Я вижу, мое спасение (оно в руках божьих) заботит
тебя, я не пренебрегу твоим советом, но для верности обменяемся клятвами».
Затем они поклялись друг другу в том, что если бог возведет Алексея на
императорский престол, то новый император предоставит Бакуриани пост доместика,
которым он сам обладал до того времени.
Выйдя от Бакуриани, Алексей Комнин отправляется к другому славному воину —
Умбертопулу [204] , сообщает ему о своем
намерении, приводит причины, по которым он решил бежать, и призывает стать его
союзником. Умбертопул тотчас соглашается. «В моем лице, — говорил он, — ты
будешь иметь человека, готового идти за тебя в огонь и воду». Оба эти мужа были
преданы Алексею из-за его необыкновенного мужества, {97} ума и
других достоинств. Они также очень любили Алексея за его щедрость и за его
постоянную готовность делать подарки (а ведь он не обладал избытком средств) [205] . И действительно, Алексей не принадлежал
к числу людей хищных, страстно стремящихся к богатству. Щедрость же человека,
как известно, оценивается не величиной денежных доходов, а его характером.
Человека, который, владея малым, дает в соответствии с тем, что имеет, следует
считать щедрым; и мы не отступим от истины, если назовем вторым Крезом,
помешанным на золоте Мидасом [206] , мелочным
человеком, скрягой, скупцом того, кто, имея большое богатство, закапывает его в
землю или не предоставляет в надлежащей мере нуждающемуся. Эти мужи давно знали
Алексея, как человека, украшенного добродетелью, и поэтому горячо желали
вступления его на престол. Алексей же, обменявшись клятвами с Умбертопулом,
поспешно отправляется домой и сообщает обо всем своим.
Ночь, в которую мой отец обдумал свой план, была ночью сырного воскресенья [207] . Рано утром следующего дня он со своими
сообщниками покинул город. По этому случаю народ, которому нравились
решительность и ум Алексея, как бы из самих его дел сплел на своем языке
песенку в его честь. Эта песенка удачно начинается с описания замысла этого
дела, показывает, как Алексей предчувствовал козни против него и что он
предпринял в ответ. Вот текст этой песенки: τὸ σάββατον τῆς τυρινῆς χαρὰ ’στ’
’Αλέξιε ἐνόησές το ιαὶ τὴν δεευέραν τὸ πρωὶ ὔπα καλῶς γεράκιν μου [208] .
Смысл этой певшейся повсюду песенки такой: «В сырную субботу, слава твоему
быстрому уму, Алексей! А на следующий после воскресенья день, ты, как летающий
высоко сокол, улетел от злоумышляющих против тебя варваров».
5. Еще до всех этих событий мать Комниных Анна Далассина обручила дочь
старшего из своих сыновей Мануила с внуком Вотаниата. Опасаясь, как бы его
наставник, узнав об их замысле, не донес о нем императору, она придумывает
превосходный план. Анна, которая вообще охотно посещала святые храмы,
приказывает всем собраться вечером якобы для того, чтобы идти молиться в святые
божьи церкви. Все происходит согласно ее приказу. Все, как и обычно, пришли,
вывели из конюшен лошадей и сделали вид, что надевают на них подходящие для
женщин седла. В это время внук Вотаниата вместе со своим наставником спал в
отведенных им особых покоях.
В первую стражу ночи Комнины закрыли ворота; готовые уже вооружиться и
выступить на конях из царственного го- {98} рода, они вручили
матери ключи и бесшумно закрыли двери дома, в котором спал Вотаниат — жених ее
внучки; при этом они неплотно сдвинули створки, чтобы стуком не разбудить
спящего. Во всех этих приготовлениях прошла большая часть ночи. Раньше чем
пропели первые петухи, они распахнули ворота, взяли с собой мать, сестер, жен и
детей и все вместе пешком добрались до площади Константина [209] . Оттуда, попрощавшись с женщинами, они быстро побежали к
Влахернскому дворцу [210] , а те поспешно
отправились к храму великой Софии [211] .
В это время проснулся наставник Вотаниата. Узнав о случившемся, он с факелом
в руках отправился за беглецами и немного не доходя храма Сорока святых [212] настиг их. Увидев {99} его, Далассина, мать благородных сыновей, сказала: «Мне стало известно, что нас
оговорили перед императором. Я иду в святую церковь, чтобы воспользоваться,
пока это возможно, ее убежищем. Оттуда на рассвете я отправлюсь в императорский
дворец. Поэтому иди и, когда стражи будут открывать ворота, сообщи им о нашем
приходе». Наставник тотчас отправился согласно приказу, а беглянки поспешили к
церкви святителя Николая, которую до сих пор обычно называют «Убежищем» [213] . Этот храм расположен вблизи Великой
церкви и был когда-то давно сооружен для спасения обвиняемых. Он являлся как бы
частью большого святилища, и наши предки, как я думаю, построили его для того,
чтобы всякий подвергшийся обвинению, если он только успел войти в храм,
освобождался от наказания, полагающегося ему по законам [214] . Ведь древние императоры и кесари с большой заботливостью
относились к своим подданным. Сторож храма сразу не открыл им двери, а стал
выяснять, кто они и откуда пришли. Один из находившихся с ними слуг ответил:
«Это женщины с Востока, они истратили все свои средства и, желая вернуться
домой, спешат совершить преклонение». Сторож сразу же отворил ворота и позволил
им войти.
На следующий день самодержец созвал синклит и, уже зная о поступке Комниных,
выступил против них с соответствующей речью и обрушился с нападками на
доместика. В то же время он посылает к женщинам двух человек: Страворомана [215] и некоего Евфимиана и призывает беглянок
явиться во дворец. Но Далассина ответила посланцам императора: «Передайте
самодержцу следующее: дети мои — верные рабы твоей царственности, они ревностно
служат тебе во всем, не жалеют ни души, ни тела и всегда готовы на любой риск
ради твоего владычества. Однако зависть людей, которые не выносят расположения
и заботы, проявляемых к моим сыновьям твоей царственностью, ежечасно подвергала
их большой опасности. Поэтому, узнав, что злоумышленники решили выколоть им
глаза, они, не желая подвергаться столь несправедливому наказанию, ушли из
города. Они сделали это не как мятежники, а как твои верные слуги, которые
избегают нависшей над ними опасности, вместе с тем сообщают твоему владычеству
о кознях против них и просят помощи у твоей царственности».
Послы с большой настойчивостью продолжали звать Анну с собой. Тогда эта
женщина пришла в негодование и сказала им: «Позвольте мне войти в божью церковь
и помолиться. Ведь нелепо было бы, достигнув ворот церкви, не войти в нее и не
воспользоваться заступничеством непорочной владычицы — {100} божьей матери перед богом и душой императора». Послы уважили законную просьбу
этой женщины и позволили ей войти.
Анна ступала медленным шагом, словно обессиленная старостью и горем, а
вернее притворяясь обессиленной; она приблизилась к входу в святой алтарь, два
раза преклонила перед ним колена, а на третий опустилась на землю, крепко
ухватилась за святые врата и закричала: «Если мне только не отрубят руки, я не
выйду из этого священного храма, пока не получу в качестве залога безопасности
крест от императора». Стравороман вынул крест, который носил на груди [216] , и протянул ей. На что она: «Не от тебя
прошу я ручательство, а требую защиты у самого императора. Я хочу получить не
просто маленький крестик, но крест большого размера» (она требовала его, чтобы
иметь очевидное доказательство клятвенного ручательства императора, ведь если
бы обещание было дано под залог маленького крестика, большинство людей даже не
узнало бы о нем). «Я взываю к суду и состраданию императора, идите и сообщите
ему об этом».
В это время ее невестка [217] — жена Исаака
(она успела войти в храм, как только ворота открылись для утренней службы)
сняла покрывавшую ее лицо вуаль и сказала послам: «Сама она, если хочет, пусть
идет, мы же без ручательств не выйдем из святилища, если даже нам будет
угрожать смерть». Послы видели упорство женщин, которые стали обращаться с ними
еще более дерзко, чем раньше; боясь, как бы не вспыхнул скандал, они ушли и
сообщили обо всем императору.
Он же, по природе человек добрый, был тронут словами женщины, отправил ей
требуемый крест и дал все ручательства. Когда Анна вышла из святой божьей
церкви, он приказал заключить ее вместе с дочерьми и невестками в женском
Петрийском монастыре [218] , что близ Железных
Ворот [219] . Кроме того, он вызывает из
Влахернского храма, построенного в честь госпожи нашей божьей матери [220] , свояченицу Анны — невестку кесаря Иоанна
(протовестиариссу по сану) [221] и приказывает
ей также находиться в упомянутом Петрийском монастыре. Император приказал также
хранить в неприкосновенности все их погреба, амбары [222] и сокровищницы.
Каждое утро обе женщины подходили к сторожам и спрашивали, нет ли
каких-нибудь вестей от детей. Те стражи, которые с большей доброжелательностью
относились к ним, рассказывали обо всем, что слышали. Протовестиарисса,
женщина добрая и щедрая, желала привлечь на свою сторону сторожей и разрешила
им брать из ее продуктов то, что они пожелают, ведь император позволил
беспрепятственно доставлять жен- {101} щинам все необходимое. С
этого времени стражи стали с большой готовностью передавать вести, обо всем им
сообщали и все действия Комниных становились известными женщинам.
6. Это о женщинах. Мятежники же достигли ворот, находящихся у переднего вала
Влахерн [223] , разбили замки и бесстрашно
вошли в императорские конюшни. Часть коней они оставили там, предварительно по
самые бедра мечом отрубив им задние ноги; часть же показавшихся им получше они
взяли себе. Оттуда они вскоре прибыли в расположенный вблизи столицы монастырь,
называвшийся Космидием [224] .
Скажу между прочим, для большей ясности повествования, что они застали там
упомянутую выше протовестиариссу; до того, как я уже говорила об этом, ее
вызвал к себе император. Покидая монастырь, они попрощались с ней, а также
убедили Георгия Палеолога [225] примкнуть к
ним и заставили его отправиться вместе с ними. Ведь Комнины ранее не посвятили
его в свои планы, ибо питали обоснованные подозрения к этому мужу. Дело в том,
что его отец [226] был человеком чрезвычайно
преданным императору и поэтому было небезопасно обнажать перед Георгием план
восстания. Сначала Палеолог не соглашался и очень противился предложениям
братьев. Он был очень обижен тем, что Комнины проявили к нему недоверие [227] и, поздно, как говорится, спохватившись,
зовут его к себе [228] . Но после того, как
протовестиарисса, его теща, стала настойчиво принуждать Палеолога выступить
вместе с мятежниками и пригрозила ему, он стал сговорчивее. К тому же его
заботила судьба обеих женщин: его жены Анны и тещи Марии, которая вела свой род
из болгарской знати [229] и отличалась такой
красотой и соразмерностью частей и форм своего тела, что, казалось, в то время
не было женщины красивее ее. Ее судьба равно беспокоила как Палеолога, так и
Алексея. Сообщники Алексея были согласны между собой в том, что женщин следует
забрать из этого места, но в то время как Палеолог хотел перевести их в
богородичный храм во Влахернах, другие считали необходимым отправить их в
какую-нибудь крепость. Восторжествовало мнение Георгия. Взяв женщин с собой,
они покинули Космидий и поручили женщин покровительству святейшей матери
вседержащего Слова.
Затем они вернулись назад и стали думать, что делать дальше. Палеолог сказал
им: «Вы идите, я же возьму свое имущество и вскоре догоню вас» (все движимое
имущество Палеолога хранилось в этом монастыре). Они без промедления пустились
в путь. Палеолог же погрузил свое имущество на принадлежавших монахам вьючных
животных и отправился вслед {102} за Комниными. Вместе с ними
он беспрепятственно добрался до фракийского селения Цурула [230] , где все счастливо соединяются с войском, прибывшим туда
по приказу доместика.
Обо всем случившемся они решили сообщить кесарю Иоанну Дуке, который
находился тогда в своих собственных владениях в Моровунде, и отправили к нему
посла с сообщением о восстании.
Вестник прибыл туда на рассвете, остановился у порога дома и стал спрашивать
кесаря. Его увидел внук кесаря Иоанн, мальчик, не достигший еще юношеского
возраста и потому постоянно находившийся при кесаре [231] . Быстро вбежал он к кесарю, разбудил его и сообщил о
восстании. Иоанн был поражен услышанным, дал внуку пощечину и, запретив
заниматься болтовней, выгнал вон. Прошло немного времени, и тот снова
вернулся, принес деду ту же весть и передал ему письмо Комниных. В этом письме
содержался тонкий намек на восстание: «Мы приготовили, — сообщали они, — очень
хорошее кушанье с приправой; если ты хочешь разделить с нами угощение, приходи
как можно скорее принять участие в пире». Кесарь приподнялся на ложе, оперся на
правую руку и приказал ввести человека, явившегося от Комниных. Когда тот
рассказал ему все, кесарь с возгласом «горе мне» закрыл лицо руками. Некоторое
время он теребил свою бороду, как человек напряженно обдумывающий что-либо, и,
наконец, принял решение участвовать в восстании Комниных.
Он сразу же вызвал к себе конюшенных, сел на коня и отправился по дороге к
Комниным. По пути он встретил некоего византийца [232] , который вез с собой большой кошель золота и направлялся
к столице. Кесарь спросил его гомеровскими словами: «Кто ты, откуда ты,
смертный [233] ?» Узнав, что тот везет много
золота, полученного от сбора налогов, и переправляет его в казну [234] , кесарь стал принуждать византийца
остаться ночевать вместе с ним и обещал, что днем тот пойдет куда захочет. Хотя
византиец сопротивлялся и сердился, кесарь все больше настаивал и, в конце
концов, убедил его, ведь Иоанн обладал бойким языком и искусным умом, а
убедительностью своих речей мог сравниться с Эсхином и Демосфеном.
Кесарь взял с собой этого человека, вместе с ним остановился на ночлег в
одном домике и всячески выказывал ему свое расположение: пригласил к своему
столу, позаботился о его отдыхе. Таким образом ему удалось удержать при себе
этого мужа. Под утро, перед самым восходом солнца, византиец, торопясь
отправиться в Византий, стал седлать коней. Увидев это, кесарь сказал ему:
«Оставь это, поедем вместе со мной». {103} Византиец же не
зная, куда тот едет, и понятия не имел о причинах, по которым кесарь удостаивал
его такой милости. Поэтому он был недоволен и с подозрением отнесся как к
кесарю, так и к милости кесаря. Последний, однако, настойчиво увлекал за собой
византийца. Тот не повиновался, и кесарь, изменив тон, в более суровых
выражениях стал грозить византийцу наказанием, если тот не исполнит его
приказа. И так как византиец упорно отказывался повиноваться, кесарь приказал
все имущество этого человека вместе со своим собственным погрузить на своих
вьючных животных и продолжал путь; византийцу же он предоставил право идти,
куда тому вздумается. Тот решительно отказался от мысли идти во дворец, ибо
опасался, что его арестуют, как только служащие императорской казны увидят его,
явившегося с пустыми руками, возвращаться же назад он не хотел из-за смятения и
неразберихи, возникших в результате начавшегося восстания Комниных. Таким
образом, помимо своей воли византиец последовал за кесарем.
Далее обстоятельства складываются следующим образом. На своем пути кесарь
встретил турок, которые как раз переправлялись через реку Гебр [235] . Осадив коня, он стал расспрашивать их, откуда и куда
они идут. Затем кесарь обещает им много денег и всевозможные милости, если они
отправятся вместе с ним к Комнину. Турки соглашаются на это. Кесарь потребовал
от турецких военачальников клятву, чтобы скрепить договор. Они сразу же на свой
манер дали клятву в том, что будут верными союзниками Комнину. После этого
кесарь берет с собой турок и отправляется к Комниным.
Комнины, еще издали увидев его, пришли в восторг от своего нового улова. Оба
они, а особенно мой отец Алексей, от радости не знали, что делать. Алексей
вышел навстречу кесарю, обнял его и расцеловал.
Что же дальше? По совету и настоянию кесаря, они отправились по дороге,
ведущей к столице. Жители всех селений переходили на их сторону и провозглашали
Алексея императором. Исключение составили лишь жители Орестиады; из-за того что
Алексей в свое время захватил Вриенния, они издавна враждебно к нему относились
и теперь держали сторону Вотаниата [236] . И
вот мятежники, прибыв в Афиру [237] и
отдохнув, на следующий день выступили оттуда и прибыли в Схизы (это фракийская
деревня), где расположились лагерем.
7. Все были в приподнятом настроении, с нетерпением ожидали будущего и
страстно желали стать свидетелями вступления на трон того, на кого они
возлагали столько надежд. Боль- {104} шинство хотело видеть на
престоле Алексея, но не дремали и сторонники Иоанна, которые привлекали на свою
сторону всех, кого только можно. Противоречия, казалось бы, были непримиримы:
одни желали, чтобы кормило императорской власти взял Алексей, другие —
Исаак.
Вместе с ними находились тогда родственники Алексея: упомянутый выше кесарь
Иоанн Дука, человек, который был мудр в советах и ловок в делах (я имела случай
видеть его немного [238] ), Михаил и Иоанн [239] — его внуки и их шурин Георгий Палеолог.
Помогая друг другу, они старались всех сделать своими единомышленниками,
применяли все средства и пользовались всевозможными уловками, для того чтобы
провозгласить императором Алексея. В результате они всех сделали своими
единомышленниками, и число сторонников Исаака мало-помалу стало уменьшаться.
Ведь где бы ни был кесарь Иоанн, ему никто не мог противостоять, никто не мог
сравниться с ним в величии духа, росте и подобающей властителю внешности.
Что только не делали Дуки! Чего они только не говорили! Каких только благ
они не обещали военачальникам и всему войску, если Алексей достигнет
императорской власти! Они говорили, например, следующее: «Алексей наградит вас
большими дарами и высокими почестями в соответствии с заслугами каждого, а не
так, как поступают невежественные и неопытные военачальники, награждающие своих
воинов как придется. Ведь он уже долгое время ваш стратопедарх и великий
доместик Запада, он разделяет ваши тяготы, храбро сражается вместе с вами в
засадах и рукопашных битвах, не жалеет ради вас ни плоти своей, ни рук, ни ног,
ни самой жизни; он часто проходил с вами через горы и равнины, знаком с
тяготами битвы, хорошо знает всех вас вместе и каждого в отдельности и, будучи
сам любезен Арею, чрезвычайно любит храбрых воинов». Так говорили Дуки.
В то же время Алексей удостаивал Исаака больших почестей, во всем оказывал
ему предпочтение, делая это или из братской любви или, скорее, другой причине,
о которой следует поведать. Все войско перешло на сторону Алексея Комнина и
побуждало его взять в свои руки императорскую власть, к Исааку же воины не
питали ни малейшей склонности [240] .
Алексей обладал властью и силой и поэтому, видя, что события развиваются
согласно его ожиданиям, утешал брата, вселяя надежду на императорскую власть.
Ведь он ничего не терял оттого, что, будучи сам вознесен до высших степеней
{105} всем войском, на словах улещал брата и делал вид, будто
уступает ему власть.
Время проходило в этих спорах, и вот наконец войско собралось у палатки; все
воины находились в сильном волнении, и каждый мечтал об исполнении своих
желаний. Тогда поднялся Исаак, взял в руки пурпурную сандалию [241] и стал пытаться обуть брата. Так как тот все время
отказывался, Исаак сказал: «Позволь мне сделать это, с твоей помощью хочет бог
восстановить могущество нашего рода». Он напомнил затем о прорицании, данном
Алексею одним человеком, который появился перед ними где-то около Карпиан [242] , когда оба брата возвращались домой из
дворца. Когда Комнины дошли до этого места, им повстречался некий муж —
посланец высших сил или во всяком случае человек, наделенный необыкновенным
даром предвидения. По виду этот муж казался священником: у него была обнаженная
голова, седые волосы и косматая борода. Стоя на земле, он обхватил колено
сидящего на коне Алексея, привлек его к себе и на ухо произнес ему следующее
место из псалма Давида: «Поспеши: воссядь на колесницу ради истины, кротости и
правды» [243] , и добавил к сказанному: «О,
самодержец Алексей». Произнеся эти слова как предсказание, он бесследно исчез.
Алексей не мог остановить этого человека, хотя и озирался по сторонам, чтобы
увидеть его, и во весь опор бросился вслед, желая догнать его и точнее узнать,
кто он и откуда. Однако явление исчезло бесследно. Когда Алексей вернулся, брат
Исаак стал упорно его расспрашивать об этом человеке и просил раскрыть тайну.
Исаак настаивал, Алексей же сначала делал вид, что не хочет говорить, но затем
открыл столь таинственным образом сообщенное ему.
Публично и в разговорах с братом Алексей утверждал, что эти слова — обман и
выдумка, но сам думал об этом священном муже и в душе уподоблял его Богослову —
сыну грома [244] .
Так как Исаак понял, что прорицания старика близки к осуществлению, он
настаивал и силой надел красные сандалии на ноги Алексея; он сделал это еще и
потому, что видел, как горячо все войско было предано Алексею. Затем Дуки
начали славословие [245] ; они поддерживали
Алексея по многим причинам, а особенно потому, что одна из их рода — Ирина
сочеталась с ним законным браком. Славословия с готовностью подхватила их
родня. Остальное войско также присоединилось и вознесло свои голоса чуть не до
самого неба. Можно было наблюдать тогда странное явление: те, кто прежде
расходился во мнениях и предпочитал скорее умереть, чем обмануться
{106} в своих ожиданиях, в одно мгновение стали так
единодушны, что не осталось и следа от прежнего разлада [246] .
8. В то время как все это происходило, распространился слух о том, что
Мелиссин [247] во главе большого войска достиг
Дамалиса [248] , принимает славословия, как
император, и уже облекся в пурпурные одежды. Комнины сначала не поверили этому
сообщению. Однако Мелиссин сам узнал о действиях Комниных и отправил к ним
послов, которые при прибытии вручили письмо следующего содержания: «С божьей
помощью я благополучно дошел вместе со своим войском до Дамалиса. Узнал я и о
случившемся с вами, о том, как вы, благодаря божественному провидению, избежали
злого умысла и интриг рабов и позаботились о своей безопасности. Я с божьего
соизволенья прихожусь вам родственником и — это известно высшему судье — богу,
— по склонности и постоянному к вам расположению не уступаю никому из близких
вам по крови. Поэтому давайте сообща рассудим, каким образом обеспечить себе
безопасность, чтобы мы не носились по воле волн, а хорошо управляли
государственными делами и могли ступать по твердой почве. Это нам удастся в том
случае, если вы с божьей помощью захватите столицу и, после того как один из
вас будет провозглашен императором, станете управлять делами Запада. Мне же вы
должны дать в удел Азию, я буду носить венец и пурпур, буду, согласно
императорскому ритуалу, провозглашен вместе с тем из вас, кто будет
провозглашен, мне должно воздаваться общее с ним славословие. И хотя нам
придется распоряжаться разными землями и делами, наша воля будет едина. Если мы
так сделаем, то будем вдвоем без всяких раздоров управлять империей» [249] .
Вот что сообщили послы. Однако они не получили тогда исчерпывающего ответа.
На следующий день Комнины пригласили их к себе и привели много доводов в
доказательство неосуществимости предложения Мелиссина. Комнины обещали послам в
ближайшее время познакомить их со своим решением через Георгия Мангана, чьим
заботам послы были доверены. Между тем Комнины отнюдь не пренебрегали осадой, а
насколько было возможно обстреливали и атаковали стены города.
На следующий день Комнины призвали к себе послов и объявили им свое решение.
Оно заключалось в следующем: возвести Мелиссина в сан кесаря, удостоить его
короны, славословия и всего прочего, что подобает этому сану [250] , и отдать ему главный город Фессалии (в этом городе
воздвигнут прекрасный храм великомученика Димитрия, из священного гроба
кото- {107} рого постоянно стекает миро, чудесно исцеляющее
всех, кто является к нему с верой) [251] .
Послы были недовольны таким ответом, ибо их предложения не были приняты. В то
же время они видели, что Алексей усиленно готовится захватить город, что под
его командованием находится огромное войско, а у них самих уже остается мало
времени. Они боялись, как бы Комнины, осмелев после взятия города, не
отказались исполнить то, что обещают сейчас, и поэтому попросили изложить эти
обещания в письменном виде в подписанном красными буквами хрисовуле [252] .
Новоявленный император Алексей согласился с этой просьбой, тотчас призвал к
себе Георгия Мангана, который исполнял у него также обязанности секретаря [253] , и поручил ему составить хрисовул. Тот в
течение трех дней под разными предлогами оттягивал исполнение этого поручения:
то он говорил, что устал за целый день и ночью не смог окончить грамоты, то —
что написанное им ночью сгорело от упавшей искры. Выставляя эти и другие
предлоги и как бы мороча голову [254] , он
всеми способами затягивал дело.
Между тем Комнины выступили и скоро достигли так называемых Арет [255] . Это место находится вблизи города,
возвышается над равниной и тем, кто стоит внизу и смотрит на него, кажется
холмом. Одна сторона его обращена к морю, другая — к Византию, две остальные —
к северу и западу; этот холм обдувается всеми ветрами, там прозрачная ключевая
вода, но нет никаких деревьев и растений, так что, глядя на него, можно
подумать, будто лесорубы оголили этот холм. Самодержец Роман Диоген выбрал это
место из-за его красоты и мягкого климата и соорудил там пышные и вместительные
покои, предназначенные для кратковременного отдыха. По прибытии туда Комнины
отправили отряды с приказом атаковать стену не гелеполами, осадными машинами
или камнеметными орудиями [256] (на это у них
не было времени), а силами пельтастов, метателей стрел, копьеносцев и
катафрактов.
9. Вотаниат видел, что мятежное войско огромно, состоит из разноплеменных
отрядов и к тому же приближается уже к городским воротам. Он видел также, что
Никифор Мелиссин, который обладал не меньшими силами, чем Комнины, уже достиг
Дамалиса и равным образом домогается власти. Вотаниат не знал, что ему делать,
и не мог бороться на два фронта, ибо от старости кровь его остыла и он стал
боязливым, хотя в юности и отличался большим мужеством. И тем только он еще
дышал, что находился под защитой стен, и все больше склонялся к мысли отречься
от престола. Да и все граждане {108} были охвачены смятением и
паникой, и им казалось, что город уязвим со всех сторон.
Захват города представлялся Комниным нелегким делом (их войско состояло из
различных чужеземных отрядов и из местных жителей, а где собирается
разноплеменная толпа, там возникают разногласия). Поэтому только что обувший
императорские сандалии Алексей, который знал неприступность города и опасался
вероломства своих воинов, склонился к другой мысли: он решил лестью и
обещаниями привлечь на свою сторону кого-нибудь из городской стражи и, как бы
похитив их расположение, захватить город. Целую ночь думал он над этим планом,
а наутро явился в палатку кесаря [257] ,
поделился с ним своим замыслом и просил пойти вместе с ним, чтобы обследовать
наружные и внутренние стены и посмотреть на стражу, которая состояла из воинов
разных национальностей, и выяснить, как можно захватить город,
Кесарь с неудовольствием встретил этот приказ, ибо он только недавно
постригся в монахи [258] и понимал, что станет
предметом насмешек стоящих на стенах воинов, если только приблизится к городу.
Так и случилось. Когда он вопреки своей воле последовал за Алексеем, воины
тотчас со стены заметили его и стали кричать ему: «Авва» [259] , прибавляя и другие обидные прозвища. Кесарь нахмурил
брови и, хотя был в душе уязвлен, не обращал на них никакого внимания и думал
только о своей задаче. Ведь люди твердого характера обыкновенно сосредоточивают
свое внимание на поставленной цели и пренебрегают всем происходящим вокруг.
Кесарь выяснил, какие воины охраняют каждую башню; он узнал, что в одном месте
стоят так называемые бессмертные (это специальный отряд ромейского войска), в
другом — варяги из Фулы [260] (так я называю
вооруженных секирами варваров), в третьем — немцы [261] (это варварский народ, издавна подвластный Ромейской
империи). Кесарь сказал Алексею, что не советует ему обращаться ни к варягам,
ни к бессмертным. Ведь эти последние — земляки императора [262] , они, естественно, преданы ему и скорее расстанутся с
жизнью, чем замыслят против него зло. Что же до варягов, носящих мечи на
плечах, то они рассматривают свою верность императорам и службу по их охране
как наследственный долг, как жребий, переходящий от отца к сыну; поэтому они
сохраняют верность императору и не будут даже слушать о предательстве. Если же
Алексей попытается обратиться к немцам, то будет недалек от достижения своей
цели и ему удастся войти в город через башню, которую они охраняют.
{109}
Алексей согласился с кесарем и воспринял его слова как глас божий. Он
отправил своего человека, чтобы тот, стоя у основания стены, постарался вызвать
предводителя немцев. Последний выглянул сверху и после длительных переговоров
согласился немедленно предать город [263] .
Когда возвратился воин с этой вестью и люди Алексея услышали такую неожиданную
новость, они очень обрадовались и стали с большим усердием седлать коней.
10. Тем временем послы Мелиссина с большой настойчивостью требовали
обещанного им хрисовула. Тотчас Мангану был отдан приказ доставить его.
Последний сказал, что хрисовул уже составлен, но что, мол, утеряны специальная
чернильница и перо, необходимые для императорской подписи. Этот Манган был
человеком скрытным, одаренным способностью легко предвидеть будущее, извлекать
выгоду из прошлого и точно оценивать настоящее положение вещей; он умел до
каких угодно пределов откладывать то или иное дело, а при желании мог и вообще
похоронить его. Так и теперь Манган откладывал составление хрисовула, чтобы
держать Мелиссина в ожидании. Он боялся, что если раньше чем нужно отправить
Мелиссину грамоту, утверждающую за ним достоинство кесаря, то тот откажется от
этого сана, будет всеми силами домогаться, как он сообщал об этом Комниным,
императорской власти и отважится на какую-либо дерзость. Хитрости и уловки
Мангана заключались в том, чтобы оттягивать составление хрисовула на сан
кесаря.
Таким образом развивались события, и близилось уже время вступления в город.
Между тем, послы, которые догадывались об интригах, еще более настойчиво стали
требовать хрисовул. На это Комнины ответили им: «Город, можно считать,
находится уже в наших руках, и мы идем, чтобы с божьей помощью овладеть им; вы
же отправляйтесь и сообщите об этом своему властителю и господину. Передайте
также ему следующие наши слова: „Если все произойдет так, как мы надеемся, и ты
явишься к нам, то все хорошо устроится согласно нашей и твоей воле“». Вот что
Комнины сказали послам. Тем временем они послали Георгия Палеолога к
предводителю немцев Гилпракту, чтобы выяснить его настроение. Если окажется,
что Гилпракт готов, как и обещал, принять Комниных, Георгий должен дать
условный сигнал, по которому Комнины устремятся в город, самому же Георгию надо
быстро подняться на башню и открыть им ворота.
Георгий с радостью согласился идти к Гилпракту, ибо был человеком, всегда
готовым к ратным делам и разорению горо- {110} дов; его вполне
можно было бы назвать «сокрушителем стен», как Гомер именует Арея.

Яндекс.Метрика